Наконец я предложила пойти в комнату. Дина забралась на разложенный диван, легла с бутылкой, делая маленькие глотки.
– Завтра вы поедете одни, – сказала она.
В комнате было темно, если не считать света, проникающего из окна.
– Марку это не понравится. Мы всегда должны быть втроём.
– Ничего он не сделает.
Я отобрала у неё бутылку и отпила сама.
– У нас же договор, – когда всё начиналось, мы обещали друг другу не разрывать группу. Ещё одним условием была честность, поэтому нам пришлось рассказать друг другу все свои тёмные секреты.
Вот Дина, например, сбила на машине женщину, перебегавшую дорогу в неположенном месте; несчастная скончалась. Хотя формально вины Дины здесь не было, она всё-таки получила год условно.
Теперь, по её словам, ей наплевать. Пусть Марк злится сколько влезет, если у него нет какого-нибудь волшебного средства, чтобы заставить её продолжать. Я ничего не могла ответить, только усмехнулась в своих мыслях: наивная дурочка.
Мы пили коньяк. Меня разморило. Целиком раздевшись, я легла на вторую половину дивана, туда, где сегодня уже был Марк. Чувствовала его запах, хотя и недолго, потому что опьянела и отключилась от восприятия таких деталей.
Тёмная комната качалась передо мной, словно я плыла на лодке по водам подземной реки. Дина говорила о мальчике, который умирал от лейкемии, и его желании увидеть японскую гору Фудзи. Это было неделю назад. Наверное, он уже скончался. Я помнила его белое лицо и прозрачную кожу на лысой голове, под которой виднелась сеточка сосудов.
Я помню, что обнимала Дину. Она не любила поцелуев в губы, поэтому мне достался её впалый живот, холодный, точно у покойницы.
Он пришёл рано утром – позвонил в домофон. Пока я досматривала кошмар о своей матери, Дина вскочила с дивана, чтобы открыть.
Окончательно проснувшись, я увидела Марка, который сидел в кресле и глядел в стену.
– Привет.
– Привет.
Он угрюмо наблюдал, как я сажусь, спускаю ноги с дивана и морщусь от боли во всём теле. Спасибо Дине: заставила меня страдать от похмелья.
– Полчаса до выезда - приводи себя в порядок, – сказал Марк, почесывая свои худые волосатые предплечья.
– А Дина? – спросила я.
– Тоже.
– Ясно, – значит, настоять она не смогла. Возможно, даже не помнила о том, что собиралась выдвинуть ультиматум.
У Марка был грустный, вязкий, немигающий взгляд человека, который знает больше других. Когда-то, благодаря, в частности, этому взгляду, я поняла, что позволю ему сделать с собой что угодно. Да, это неправильно, но ведь мама была права: в моей натуре – подставлять хребет.
Я кивнула. Из моей головы ещё не вышел сон: мама, раздражённая, кричала, чего-то требовала, отвешивала пощёчины, а я плакала, сидя на полу, и не могла понять ни слова. Её тарабарский язык был и остаётся символом наших с ней отношений. Мы были чужими людьми с того момента, как я, нежеланная, появилась на свет.
Марк считал, что мама не отпустит меня, пока я не выдавлю из себя боль, которую она мне причинила. А с болью бороться можно только болью - одна из его истин.
Но дело в том, что, скорее, мне нравится быть жертвой: куклой, с которой обращаются по-свински. Дина не держит здесь пальму первенства. Глупая, она считает, что может в чём-то меня превзойти.
– Приведи себя в порядок, – повторил Марк.
Я встала, оделась и пошла в ванную умываться. Дина бренчала на кухне посудой. «Интересно, какое наказание он придумает для неё», – подумала я, забралась под душ и взяла мыло.
Мы завтракали быстро и молча, а потом, собрав вещи, вышли из дома и сели в машину Марка. До хосписа было ехать двадцать минут.
Я страдала от похмелья, Дина тоже: мы ничего не говорили. Марк погрузился в себя. Когда подъехали к серому трёхэтажному зданию и зарулили на стоянку, пошёл мелкий дождь. Я выпила воды, прополоскала рот, проглотила таблетку анальгина, понимая, что не готова к сегодняшнему дню. Тем не менее, широко улыбнулась Марку.
Он пошёл вперёд, мы за ним. Дина тащилась позади меня, её голова болталась, словно плохо пришитая.
Хоспис был детским. Мы приезжали сюда каждое воскресенье, чтобы читать книги умирающим детям. У родителей и медсестёр не хватало на это времени, и они не возражали против бесплатных помощников. «Терапия чтением», – говорил Марк. У него отлично получалось, лучше всех нас, и неудивительно: ведь он актёр, всю жизнь работает на озвучке. Мы же с Диной были дилетантками. Марк учил нас сценической речи, но мне всё равно казалось, что во рту моём каша. Я стыдилась звучания собственного голоса, не понимая, почему дети терпят, почему никто из них ни разу не сказал, что я читаю из рук вон плохо.
Наверное, им было не до таких мелочей. Накаченные обезболивающим, они просто слушали. Некоторые, в терминальной стадии, пребывали в буферной зоне между жизнью и смертью, и лишь в глубине их глаз едва светились огоньки понимания.
