Были, разумеется, и энергичные дети: новенькие, не осознавшие пока, что им выдали билет в один конец. Хоспис они воспринимали просто как ещё одну больницу, каких было много в их маленькой жизни. Я видела, как они играют, смеются, обсуждают важные дела, словно сегодня-завтра выпишутся и поедут домой. Их механизм отрицания смерти работал идеально. Иной раз мне казалось, эта вера в самом деле поможет хотя бы кому-то из них победить болезнь, но на моей памяти такого не случалось. Я не помню ни одного ребёнка, который бы прожил здесь больше полугода, зато со мной их лица, их вопросы: дети даже на пороге смерти очень любопытны, особенно девочки. Всем жутко хотелось знать подробности жизни «тёти Иры». Обычно я врала, сочиняла истории, которых со мной никогда не происходило. И они, кажется, были гораздо интереснее маленьким мученикам, чем сказки из книг.
Мальчик, о котором говорила Дина, действительно умер. За эту неделю ушли семеро, ещё пятеро находились в критическом состоянии и не покидали отделения интенсивной терапии. Родители дежурили там круглосуточно.
Нас отвели в дневной стационар, в большую, ярко раскрашенную, игровую комнату. Марк распределил нас по комнатам: мне досталась игровая, а ему и Дине – палаты с лежачими пациентами. Я села на стул у окна, обнаружив, что моя аудитория самая маленькая и дети все новые. Они расселись на полу; у некоторых был такой вид, словно они ждали чуда.
Мы познакомились. Я отвечала на вопросы и улыбалась изо всех сил, стараясь не показать, как мне плохо. Очередная ложь про мою жизнь, сказка, сладкая конфета для маленьких людей, каждый день живущих с болью. Эти взгляды не спутать ни с чем. Наркотиков в крови каждого ребёнка здесь хватило бы, чтобы свалить с ног взрослого.
Собравшись с духом, я открыла книгу, которую мы выбрали общим голосованием, и стала читать; краем глаза замечала, как в палату заглядывали незнакомые мне родители. Они стояли и смотрели, а потом тихонько исчезали.
Первое время я не могла понять, откуда берётся столько неизлечимо больных детей. Казалось, они являются в наш мир с какой-то другой планеты, чтобы страдать. Какая сила способна привести этих маленьких людей сюда? В чём смысл?
Сейчас я отношусь к этому гораздо спокойнее, верю собственной лжи о том, что меня больше ничто не трогает.
Я ненавижу Марка за то, что он втянул меня в этот ужас.
Через полтора часа, когда арсенал книг был почти исчерпан, пришла медсестра и велела заканчивать. Режим нарушать было нельзя: кого-то ждали процедуры, кого-то – приём лекарств. Одну девочку, вдруг потерявшую сознание, унесли на руках. К такому быстро привыкаешь.
Оставшись в игровой комнате одна, я аккуратно сложила книги в сумку и вышла в коридор. Меня ждали: Дина выглядела так, словно отстояла десять раундов на боксёрском ринге, Марк горбился у стены, опустив взгляд на плитку под ногами.
Мы пошли к выходу. Заглянув в одну из палат, я заметила накрытое простынёй тело и стоящих рядом с кроватью взрослых. Я быстро отвернулась, боясь, что кто-то из них поднимет голову и поймает мой взгляд.
В фойе возле вахты мы встретили клоуна со связкой шариков и приветственно кивнули ему. Он кивнул в ответ и остался стоять перед доской с информацией, а мы вышли на улицу.
Дождь кончился, солнце светило ярко. Меня мутило. Я хотела только вернуться домой и, отгородившись от мира, залечь на дно. Дина плелась еле-еле, а когда мы оказались у машины, сказала Марку, что больше не поедет в хоспис, пускай ищет кого-то другого, с неё хватит.
– Ты не можешь так просто разорвать наш договор, – ответил он, – нельзя.
– Почему?
– Договоры заключаются не для этого.
– Плевать. С меня хватит.
Я стояла у машины, наблюдая за ними. У меня не было ни сил, ни желания принимать чью-то сторону: казалось, оба говорят разумно.
Помню девочку Симу, умершую пару месяцев назад. Всякий раз, когда я приезжала в хоспис, она дарила мне свои рисунки; я складывала их в папку. В нашу последнюю встречу Сима похвасталась, что папа собирается устроить ей день рождения, но не дожила до десятилетия трёх дней.
Ещё у меня много рисунков других детей и самых разных игрушек. На пороге смерти они отдавали мне самое дорогое, что у них было, чтобы я помнила. Не родители, а я – тётя Ира, с которой они встречались раз пять или шесть.
Открыв заднюю дверцу, я бросила на сиденье сумку, села и стала смотреть перед собой.
Марк и Дина выясняли отношения. Сколько раз повторялась эта сцена на моей памяти? Дина, несмотря на свою зависимость и слабость, напоминала тонкую гибкую ветвь. Согнутая грузом снега, она всё равно выдерживала и выпрямлялась, стряхивая его с себя. Ей было больно, но страдания не могли уничтожить её до конца. Наверное, это потому, что Дина умела говорить откровенно, чего не хватало мне, не способной выворачивать всю себя даже перед близким человеком, перед тем, от кого завишу.
– Я чувствую, что перестала двигаться, – сказала Дина. – Мой груз не уменьшается.
– В чём наша цель? – спросил Марк.
– Простить себя.
