Изабелла Дэлхаузи, редактор журнала «Прикладная этика», о добре и зле знает практически все. Именно поэтому она нередко оказывается в центре трагических событий. Однажды после концерта в эдинбургском Ашер-Холле на ее глазах с галерки падает юноша. Инстинкт подсказывает Изабелле, что он стал жертвой тщательно спланированного убийства.
Джеймсу и Марше Чилдресс
Изабелла Дэлхаузи видела, как молодой человек упал с галерки, из райка. Это случилось так неожиданно и длилось всего какую-то секунду: он летел вниз головой, волосы взъерошены, рубашка и пиджак задрались, обнажив грудь. А потом, ударившись о край бельэтажа, он исчез где-то в партере.
Любопытно, что первое, о чем она подумала, было стихотворение Одена.[1] Когда случается такое, писал Оден, люди вокруг продолжают заниматься своими будничными делами. Они не поднимают головы, чтобы посмотреть на мальчика, падающего с неба. «Я беседовала с приятельницей, — подумала она. — Я беседовала с приятельницей, а мальчик падал с неба, из райка».
Изабелла запомнила бы тот вечер, даже если не было бы этого трагического происшествия. Она сомневалась, идти или не идти на концерт симфонического оркестра из Рейкьявика, о котором она никогда не слышала, и не пошла бы, если бы ей не навязала лишний билет соседка. Интересно, есть ли в Рейкьявике профессиональный симфонический оркестр, размышляла она, или все эти музыканты просто талантливые любители? Конечно, даже если это любители, то, проделав долгий путь до Эдинбурга, они заслужили, чтобы на их концерт пришла публика. Нельзя же допустить, чтобы, приехав сюда поздней весной из Исландии, они выступали перед пустым залом. Поэтому она пошла на концерт и терпеливо высидела первое отделение, представлявшее романтическую смесь из немецких и шотландских композиторов: Малера, Шуберта и Хэмиша Мак-Канна.
Стояла не по сезону теплая для конца марта погода, и в Ашер-Холле было душновато. Изабелла на всякий случай оделась полегче и теперь похвалила себя за предусмотрительность, так как в бельэтаже становилось слишком жарко. В антракте она спустилась подышать свежим воздухом, избегая давки в буфете, откуда доносилась какофония голосов. Там она, разумеется, встретила бы знакомых: невозможно было куда-нибудь выбраться в Эдинбурге, никого не встретив, а сегодня она не была настроена на беседу. Когда пришло время возвращаться в зал, она подумала было о том, чтобы уйти со второго отделения, но тут же отказалась от этой мысли, так как всегда старалась не поддаваться порывам, свидетельствующим о недостаточной сосредоточенности или, того хуже, недостаточной серьезности. Итак, она вернулась на свое место, взяла с сиденья программку, которую там оставила, и ознакомилась с тем, что ждет ее во втором отделении. И издала протяжный вздох.
Она захватила с собой театральный бинокль, необходимый даже в бельэтаже, который расположен не очень высоко. Направив его на сцену, Изабелла принялась рассматривать музыкантов, одного за другим. Она никогда не могла отказать себе в этом удовольствии на концертах. Обычно людей не рассматривают в бинокль, но здесь, в концертном зале, это было позволено. А если бинокль порой чуть отклонится в сторону публики, кто это заметит? В скрипачах не было ничего примечательного, но вот лицо одного из кларнетистов заслуживало внимания: высокие скулы, глубоко посаженные глаза и раздвоенный подбородок, над которым, не иначе, поработали топором. Взгляд Изабеллы остановился на кларнетисте, и она подумала о целых поколениях выносливых исландцев, а до них — датчан, которые неустанно трудились, прежде чем выработался этот тип: мужчины и женщины возделывали скудную почву; рыбаки ловили треску в серовато-стальных водах; женщины пытались вырастить детей на сушеной рыбе и овсянке. И вот конечный результат — этот кларнетист.
Она отложила театральный бинокль и откинулась на спинку кресла. Это был очень неплохой оркестр, и музыканты исполняли Мак-Канна с чувством. Но почему же люди все еще играют Штокхаузена? Возможно, это была попытка заявить о своей утонченности. Да, мы приехали из Рейкьявика, и пусть это маленький город, затерявшийся где-то на горизонте, но мы, по крайней мере, можем не хуже других сыграть Штокхаузена. Изабелла прикрыла глаза. Это и в самом деле невозможная музыка, и гастролирующий оркестр не должен навязывать ее слушателям. Она ненадолго предалась размышлениям об этической стороне дела. Несомненно, оркестр на гастролях должен избегать политической бестактности: немецкие оркестры стараются не играть за границей Вагнера, по крайней мере в некоторых странах. Вместо него они выбирают немецких композиторов, чуть более… терпимых к чужому мнению. Это устраивало Изабеллу, которая не любила Вагнера.
