«Идиот», – ругаюсь я и тут же одергиваю себя. Этот нелепый всплеск зависти вызван ощущением старости – я чувствую себя старше своих пятидесяти пяти лет. Я тут же улыбаюсь самому себе и прощаю идиота.
Оглядывая зал в поисках Веснушчатой красавицы-официантки, я слышу голос Мохсина.
– Дэниел! – машет он мне.
Я сожалею о том, что он кричит и таким вот образом привлекает к себе всеобщее внимание. Я машу в ответ, давая понять, что вижу его, но все равно ищу глазами Веснушчатую.
Мы обнимаемся.
– Рад видеть тебя. Классная куртка.
– Спасибо, новая, – говорю я.
– Очень красивая. Можно подумать, что ты хочешь произвести впечатление на одну симпатичную официантку.
– Ты видишь меня насквозь.
– Моника снимет с тебя шкуру.
– Моника не узнает.
Едва эти слова слетают с языка, как меня охватывают угрызения совести. Воспоминания об отце и его лжи до сих пор остаются источником боли.
Сев, я обнаруживаю, что в садике появился маленький фонтан: круглолицый Будда из серого камня, спокойный и довольный, над его объемистым животом – нефритовые бусы. Я смотрю на него и резко втягиваю в себя воздух, одним движением расстегивая ворот рубашки. Интересно, как он может быть так доволен собой, когда на его плечах такой груз? Я оглядываю ресторан и вижу, что большинство гостей очень сильно напоминают нашего веселого толстого приятеля.
– Как Моника? – спрашивает Мохсин. – Ведь у вас, ребята, скоро первая годовщина.
– Пятнадцатого сентября.
– Что-нибудь планируете?
– Моника составила список. Мне просто надо выбрать.
– Романтично. – Он смеется. – Вы все ходите на уроки свинга?
– Давно там не были, – отвечаю я и ощущаю приступ горечи.
Моя Клара любила танцевать.
Я познакомился с Кларой в восемьдесят шестом в одном бенефициарном фонде, где она помогала мне собирать средства для левых крайне левацкого толка. В тот период она находилась в годовом академическом отпуске, но, вместо того чтобы с рюкзаком мотаться по Европе или ловить кайф на каком-нибудь азиатском острове, предпочла трудиться на политические фонды. В двадцать три у нее уже был немалый опыт организационной работы. Будучи вторым поколением в семье коммунистов, впитав леворадикальные идеи с молоком матери, она была истинной дочерью своих родителей, которые симпатизировали Коммунистической партии США. В юном возрасте ее познакомили с Кастро, а с Марксом – когда она была еще меньше. Сбор средств стал второй натурой Клары; о том, чтобы не участвовать, речи не было. Она была борцом, который стремился творить добро для народа. По ночам я заставал ее за чтением, тайным и запойным, трудов Мао «Против либерализма», «О затяжной войне», «Выступления на Совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани». Ноги подтянуты под себя, в руке сигарета. Я мог часами наблюдать за ней, как ее внимание сосредоточивается на важных словах, как она, будто кость, то и дело бросала в мою сторону улыбку.
В тот день, когда мы познакомились, она напоминала облако красной тафты. Такими же красными были и ее губы.
То была любовь с первого взгляда.
«Слегка теплые» – вот так Клара описывала мои отношения с политиками, давая понять, что, если я надеюсь встречаться с ней, мне придется изменить свои взгляды. Что я и сделал, причем быстро и шумно, так, чтобы она узнала, что я ради свидания с ней вступил в Коммунистический союз молодежи. Полгода спустя мы стали жить вместе; на следующий год мы поженились.
Именно Мохсин все четыре года после смерти Клары подталкивал меня к тому, чтобы я снова стал с кем-нибудь встречаться. Предупреждал, что очень легко попасть в ловушку комфортного одиночества, что с ним часто и происходит. Сначала я отмахивался от его советов, мне было больно даже думать о сексе с другой женщиной. Я чувствовал, что это неправильно, что это предательство. Что это чужеродно.
«Боюсь, это просто вопрос времени», – сказали мне тем спокойным тоном, каким разговаривают с лежачими больными. Врач избегал взгляда моих покрасневших глаз. Две недели спустя ее унес рак.
Одинокий и сломленный, я закрыл ее мертвые глаза. Прикрыл ее исхудавшее, похожее на скелет тело. Тело, измученное болью.
Поверженный беспомощностью, я тогда был полон ненависти – к врачам; к медсестрам; к человеку, мывшему застланный бледным линолеумом пол в палате в тот день, когда ее не стало; к молодой женщине, которая, разговаривая по телефону, столкнулась со мной; к владельцам местных магазинов, знавшим, что я алкоголик, и отказывавшим мне в виски, в котором я стремился утопить свою тоску; к входной двери с ее дурацким замком; к звуку, который она издала, когда закрылась; к миру. Я ненавидел весь этот чертов мир и всех живущих в нем.
Мохсин смотрит поверх меню.
– Ну, как дела? Как новая пациентка – Алекса?
Я киваю.
– Хорошо. Я все еще перевариваю первый сеанс и те сведения, что она указала в анкетах. Есть большой прогресс.
– Вылезло что-нибудь необычное?
Я задумываюсь на мгновение.
– Она боится воздушных шариков.
– Глобофобия.
– У этого есть название?
– В наши дни название есть у большинства вещей и явлений. А чего конкретно: думать о них, видеть их или прикасаться к ним?
