— НЕТ! Я НЕ трахаюсь с ним! — орет мой Здравый смысл, хватая меня за руку. — Послушай, мы же договорились. Я выполняю свою часть сделки. А ты? Решила выйти из игры?
Я понимаю, что сняла кожуру с картошки, но не хочу прикасаться к пюре.
— Нет, — качаю я головой. — Я просто хочу убедиться, что ты в безопасности. Вот и все.
«Лгунья, — шепчут Паскуды. — Признайся в том, что не веришь ей».
Мы идем за какой-то женщиной в замшевых сапогах. К каблукам прилип снег. Она сворачивает на Руфус-стрит. Я поднимаю голову и смотрю на безупречно чистое, без звезд, зимнее небо. От холода у меня слезятся глаза. Мы лавируем в шумной толпе, идущей вдоль Олд-стрит. Улица украшена рождественской иллюминацией и гирляндами. Мне приходится то и дело замедлять шаг, один раз я упираюсь в стайку девушек у дверей испанского тапас-бара. У девушек в руках бокалы с красным вином.
— Курить будешь? — спрашивает Элла, показывая мне открытую пачку.
— Нет, — бурчу я. — Я хочу выпить.
Мы еще какое-то время идем по улице, но тут Элла отбрасывает «бычок».
— Пошли сюда, — указывает она рукой.
— Две водки, одну со льдом, — говорит Элла, пробравшись к барной стойке.
Девушка с огромным «ульем» на голове улыбается. Ее упругую грудь обтягивает майка с надписью «Рамонс»[31].
— Сейчас, — говорит она.
Элла придвигается ко мне, от нее пахнет сигаретами.
— Что происходит? У меня такое чувство, что ты не доверяешь мне, — начинает она.
«Она тебя раскусила», — усмехаются Паскуды.
— Дело не в том, что я не хочу этим заниматься, — лгу я. — Страдает моя работа. Все это вынюхивание, околачивание в «Электре» и в Дрессировочном доме — я совсем не так хочу проводить свое время. Это небезопасно.
— Ты обещала, что поможешь, — говорит она, залпом выпивая водку.
Я достаю платок из сумки и вытираю стойку. Выравниваю подставки под выпивку. Опять вытираю стойку.
— Я и помогаю, — защищаюсь я, — но нам нужно вернуться к нормальной жизни. Ты говорила, что поработаешь там, пока не накопишь денег на квартиру. Разве ты еще не накопила? Так уходи.
— Я уйду, не доставай меня! — кричит она. — Между прочим, мне еще нужно и кое-что покупать.
— Что? Очередные сапоги? Тряпки? Косметику? Что, струсила? Боишься выполнять наш план?
— Хватит! — бросает она. — Я все поняла.
— Давай действовать, у нас достаточно доказательств, — не унимаюсь я. — Имена. Веб-аккаунты. Номера телефонов. Что еще нам надо? Пошли в полицию.
Элла заказывает у Улья еще две водки, затем пристально смотрит мне в глаза.
— Навид говорил мне, что ты собираешься фотографировать Бритни. Это правда? — спрашивает она.
— Пой-Пой, — поправляю ее я. — Не Бритни, ее зовут Пой-Пой. И об этом меня попросила она, а не он.
— Как так получилось?
— Она спросила, чем я занимаюсь. Навид подслушал нас.
— Так ты будешь ее фотографировать? Если у нас будут фото Бритни, у нас появится доказательство, что он использует малолеток. И вот тогда мы сможем пойти в полицию. Тогда всех доказательств точно хватит, чтобы они арестовали его.
Молчание.
— И тогда я смогу навсегда уйти из «Электры».
Я отвожу взгляд.
— Пожалуйста, — говорит она, кладя руку мне на плечо и устремляя на меня материнский взгляд.
— И каким образом, по-твоему, мне от этого станет лучше? Едва ли это «Вог для подростков», черт побери.
— Я буду вместе с тобой, — говорит мой Здравый смысл. — Ты будешь не одна.
— Не знаю, Элла, все это неправильно. Вряд ли я смогу. Мы станем соучастницами его преступления. Господи, да ей же всего одиннадцать. Она ребенок!
— Да, но тогда у нас точно будут основания для его ареста. С этим он на долгое-долгое время отправится в тюрьму.
— Я боюсь, — шепчу я.
— Знаю, но мы должны это сделать. Мы должны положить этому конец. Помочь другим девочкам. Не забывай, некоторые из них даже младше Пой-Пой и Грейс.
— Это удар под дых, — говорю я, опуская глаза.
— Но это все так.
Я оглядываюсь по сторонам, посетители бара улыбаются и танцуют. Они не подозревают о том, что происходит всего в миле от них. О доме, набитом девочками, как банка — сардинами; о комнате с розовыми кроватями, похожими на кусок мыла; о порочных камерах; о красном саронге и сосновом шесте; о плюшевых зверятах; о жужжащем вентиляторе; о кошке.
Меня злит то, что единственное, что я люблю, единственное, что у меня на самом деле получается хорошо, будет использовано, чтобы изобличить человека по самому уродливому сценарию.
«Есть ли другой способ привлечь его к ответственности, такой, который не требует, чтобы я фотографировала ранимую одиннадцатилетнюю девочку?»
От беспомощности меня охватывает паника — то же самое я чувствовала, когда оставалась дома наедине с отцом. Я пряталась в кладовке, в ванной, за шторами или под своей кроватью. Но он всегда находил меня. Он считал своим долгом знать обо всех моих тайниках.
«Ты должна помочь ей», — шепчет Долли.
«Она права», — говорит Раннер.
Пауза.
— Ладно, — соглашаюсь я, — но на этом все. Как только у нас будут фото, мы сразу идем в полицию.
Элла улыбается и сжимает мою руку.
