— Кстати, — говорю я, — Грейс оставила мне сообщение. Сказала, что не смогла с тобой связаться. Тебе, Элла, надо присматривать за ней. Заботиться о ней. Отвечать на ее звонки.
Элла закатывает глаза.
Улей забирает наши пустые стаканы.
— Еще две, — заказываю я.
Мы летим над заливом острова Антигуа. Я у окна, Моника, к сожалению, посередине, а в кресло у прохода втиснул свое громоздкое тело какой-то раздраженный тип, которому, кажется, жарко. Я замечаю, что его подлокотник поднят. Его толстая нога вползает в личное пространство Моники, как язык густой ядовитой жидкости в каком-нибудь низкобюджетном кинофильме.
«Будь добрее», — говорю я себе, доставая из кармашка на сиденье впереди экземпляр «Нового психотерапевта».
Моника расстегивает ремень безопасности и встает. Тип сдвигается на несколько дюймов, чтобы пропустить ее. Меня возмущает, что он увидит ее попку.
«Ну, давай», — мысленно подстрекаю я его.
Но он отводит взгляд, смотрит на очередь к туалету, растянувшуюся по проходу. Моника оказывается шестой. Я гляжу в маленький иллюминатор. Мне видны огоньки жизни внизу, дороги острова образуют изящные световые цепи.
Я поворачиваю дефлектор над сиденьем Моники, и мои плечи обдувает приятный ветерок. У меня на шее красная подушка «Темпур». Сняв коричневые мокасины, я замечаю маленькую дырочку на большом пальце. Это результат вчерашних долгих прогулок. Вчера был День подарков[32] — я еще не пришел в себя от признания Моники, что она хочет ребенка, — мы бродили по острову в основном в полном молчании, в то время как рыбаки тащили гигантские сети с барракудой и черным тунцом. В глубине души таилось сожаление о том, что нет елки, индейки, клюквенного соуса и рождественских украшений. Приверженность традиции заявляла о себе покалыванием в груди.
— Почему ты не хочешь еще детей? — спросила она.
— Я этого не говорил, — ответил я.
— Но ты не хочешь. Я это вижу.
Мы еще немного прошли в молчании.
— Я старый, — наконец сказал я.
— Ты боишься, — резко произнесла она.
— Может, и боюсь, может, то, что я потерял Клару и воспитывал Сюзанну один, оказалось для меня слишком тяжелым грузом. Это так плохо, что я боюсь? Что я всерьез воспринимаю свою роль родителя?
— Сюзанна была уже взрослой, когда умерла Клара. Все дело в том, что ты считаешь, будто был не очень хорошим отцом. И еще в твоем отце.
— Мне было нелегко, — сказал я. Во мне нарастало раздражение. — А при чем тут мой отец? Ты к чему ведешь?
— К тому, что ты изо всех сил стараешься не быть им. Не натворить того, что натворил он.
— И? — В моем голосе прозвучало напряжение.
— И ты не он. Ты — это ты.
— Я небезупречен, как и он, — сказал я. — И я устал. Я стар.
— И циничен, — процедила она.
Я взял ее за руку, но она поспешно выдернула руку.
— Между прочим, если ты не готов иметь еще одного ребенка, — предупредила она, — это может стать камнем преткновения.
— Я понимаю, — сказал я.
Естественно, она хочет ребенка. А почему бы ей не хотеть?
Как я понимаю, в какой-то период жизни такое желание появляется у большинства женщин. Расширившиеся возможности их тел открывают двери для, вероятно, самых чудесных и неизведанных событий в их жизни, для целого фейерверка эмоций при виде своего первого ребенка. Эмоций, для выражения которых нет подходящих или достаточно сильных слов.
Я мысленно улыбаюсь, вспоминая, как в молодости было легко представлять детей. Как Клара прижимала меня к дереву, задирала юбку и требовала, чтобы я ласкал ее. В те годы мы были полны оптимизма (и сексуального рвения), а также многообещающей готовности, которой управляет левая часть мозга и которая заставляет верить в то, что любовь позволяет все. Но прожитые пятьдесят пять лет затормозили меня.
Я закрываю глаза, пытаясь мысленно увидеть Монику, новорожденного малыша и себя самого — все трио. Малыш плачет, Моника ходит взад-вперед по проходу; час спустя, вымотанная и раздраженная, она взглядом говорит мне: пора поменяться местами. Я надеваю слинг — защелкнули, затянули — и начинаю ходить взад-вперед. В глубине души я сожалею, что нельзя закинуть ребенка на багажную полку, которая заглушила бы ее или его вопли, и спокойно почитать «Нью-Йоркер» или послушать подкасты, скачанные прошлым вечером.
Идея, что мы с Моникой станем родителями, не кажется мне правильной. А мысль о браке вызывает ощущение, будто мне на лицо положили подушку и будто моя грудь разрывается от нехватки воздуха. Одних людей паника приводит к религии, других к добровольческой работе, третьих к отчаянию. Я предпочитаю избегать событий, меня не прельщает перспектива новых утрат и конфликтов, потому что я и так много настрадался с Кларой и отцом. С Кларой — когда она лежала в больнице, а потом покинула меня. С отцом — когда он делал еще один глоток виски.
