Темные кусты по концам моста напоминают книгодержатели. Я представляю, сколько здесь совершилось самоубийств. И как каждый чувствовал себя нелюбимым и нежеланным. Мужчины и женщины, мальчики и девочки, считавшие свой мир слишком бесчеловечным. Они существовали будто под водой — не жили, а просто существовали, — и люди, окружавшие их, отбрасывали темные тени на воду и оставались недостижимыми. Я представляю безумство прыжка. Как тела бились о быстро приближающийся асфальт, как машины яростно сворачивали в сторону. Переломанные и изуродованные руки и ноги. Поверженные, разбитые тела, такие же обезображенные, как было тело моей матери. Растекшаяся кровь. Глаза, так и не закрывшиеся до приезда «Скорой».
Мост все ближе, и я слышу голос Дэниела: «Сегодня я сильная…» Но их быстро заглушают мои собственные слова: «Сильная? Ничего подобного. Пора с этим кончать».
Голоса приходят и уходят. Как простуда. Как плохая погода. Как перепих по выходным. Я представляю Эллу — себя — на огромной плазме. Потом Навида, Шона и Кесси. Девочек из «Электры». Клуб и Дрессировочный дом, и мое существование в том и в другом. Новую девушку — Эллу в клубе, — которая встала на место, как кусочек идеальной мозаики, и тем самым обеспечила общую ценность. Я думаю о Навиде, человеке, который взял меня под свое покровительство и вдруг стал всем, умело перестраиваясь в того, кого я хотела в нем видеть: в отца, в любовника, в работодателя, в высшую силу. В преступника.
Он говорил, что ему доставляло удовольствие наблюдать, как я принимаю образ стриптизерши. Я входила в мир, в котором, доставляя удовольствие другим, как когда-то своему отцу, позволяла возвращаться призракам своего прошлого. В темных, запрятанных глубинах моей души продолжал жить крохотный испуганный ребенок, он прятался, свернувшись клубком, устрашенный этой самой глубиной, в которой таилось нечто дикое.
Тик-так.
Тик-так.
Тик-так.
А теперь наступает пресуицидальное спокойствие, о котором я читала в книгах.
Разрастание времени и пространства. Все звезды выстроились в одну линию, и я ничто; ничто, просто пылинка. Один вздох — и меня нет.
Не бывает людей, которым не хватало бы причин для самоубийства[36]. Для моей матери это был мой отец, а до этого ее собственный отец. Я пытаюсь понять, каково это было для нее — иметь такую власть. Право на окончательное решение. Ее попытка самоубийства — это великий обряд женственности, в котором женщина проигрывает, чтобы победить, трагически переиначивая или отвергая свою женскую роль и расплачиваясь за это единственным возможным способом: своей смертью.
Я перелезаю через перила и смотрю вниз, сжимая руками цепочку с золотым ключиком. Подо мной пробка, растянувшаяся почти на милю и похожая на извивающуюся змею. Я щурюсь от яркого белого света фар.
«Твоя мать ждет тебя», — шепчут Паскуды, указывая на небо.
Я смотрю вверх в поисках птиц, не чувствуя души матери. Где же они? Куда они улетели? Каждая из них — история, истина, завещание против забвения, против боли, против потери моей любимой матери. Я плотно закрываю глаза и пытаюсь представить одну из множества, что я фотографировала за долгие годы, — в надежде, что воспоминание каким-то образом заставит прилететь какую-нибудь птицу, — и в моем сознании, как слайд-шоу, быстро сменяются образы.
В конечном итоге сознание останавливается на фениксе, хотя в реальной жизни я эту птицу никогда не встречала. Я воспринимаю это как знак, ниспосланный мне матерью. Феникс наполняет мое сознание свободой, как оркестр — концертный зал симфонией любви.
«Не заставляй ее ждать», — говорят Паскуды.
Омертвевшая и покинутая, с пустым телом, пропитанным горем, я разжимаю руки. Голоса тихо мне нашептывают:
«Прыгай, ты, чертова плакса».
Ду Фу.
— Дженнифер сказала, что я найду тебя здесь, — говорю я.
— Дженнифер?
— Дженнифер, Джен. С собрания.
