Я прижимаю палец к губам, а потом указываю на экран, радуясь веской причине не разговаривать. И возможности подумать об игрушках, о нарядах для подкупа, о сломанном розовом кролике… о тех батарейках.
«Дрессировщики, — шепчет Раннер, набирая горсть попкорна. — А ты чего ожидала?»
У меня сжимается сердце.
«Не этого», — отвечаю я.
— Расскажи мне о Паскудах, — говорю я.
— А что вы хотите знать?
— Когда они появились. Какой цели они служат.
Она откидывается на спинку кресла. С вялым любопытством смотрит на картину. Она наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, как будто ищет другой угол зрения на утесы. Другую перспективу.
— Они заставляют меня делать всякие вещи, — наконец говорит она, переводя взгляд на меня. — Заставляют делать себе больно, потом появляются, чтобы отругать или поиздеваться. Они ненавидят меня. Нас.
— Вас?
— Стаю. — Она смущенно улыбается.
— Они не часть Стаи, да?
Она смотрит в сторону.
— Я просила их присоединиться, но они отказываются.
— Почему? — спрашиваю я.
— Вот вы мне и скажите. Вы же эксперт.
— Во-первых, я не эксперт, — говорю я, — а во-вторых, мы с тобой решаем проблему вместе. У нас не вечер вопросов и ответов.
Она опять уходит в себя, ее улыбка тает. На меня устремляется озадаченный взгляд.
— Эксперт не нуждается в дальнейшем обучении, — продолжаю я. — Я бы хотел, чтобы мы вместе поняли смысл Голосов. Таким образом ты найдешь способ управлять ими, а я — способ направлять тебя.
Она колеблется.
— Они говорят, что я само зло, — говорит она, — что я прогнила насквозь.
— Это квазирелигиозное зло… скажи, пожалуйста, твой отец… он был верующим человеком?
— Нет. Он просто постоянно читал мне проповеди. Рассказывал, какая я дрянь.
— А возможно ли, что ты интернализировала его голос, создала Паскуд, чтобы отразить своего отца?
— В смысле, как самонаказание? Наверное. — Она пожимает плечами, отвечая на собственный вопрос.
— Ты когда-нибудь обсуждала это с Джозефом?
— Иногда. Но я боялась, что он увидит меня такой, какая я есть.
— Ты боялась, что он откажется от тебя?
— Всегда.
— Поэтому ты представляла ему ложное «я»? — спрашиваю я.
— Постоянно, — говорит она.
— Понятно.
Она вздергивает подбородок.
— У Джозефа в кабинете тоже были всякие картины, — говорит она, останавливая взгляд на утесах. — У него была одна с семьей. Кажется, копия Пикассо. Мать, отец и их четверо детей. И собака. На коленях у матери малыш. Один из детей — я так и не поняла, мальчик или девочка, — стоит, и вид у него дерзкий. Их взгляды были ужасно пронизывающими. Я возненавидела картину с самого начала. Идея семьи — она была для меня чужой. Эта картина словно мучила меня. Ждала, когда комната наполнится моей испорченностью, как какой-нибудь страшной заразой. Почему-то мне казалось, что этот идиллический портрет приведет в действие все мои злые и завистливые мысли. Паскуды постоянно уговаривали меня уничтожить картину. «Пусть он увидит, какая ты плохая на самом деле», — повторяли они.
— А какая ты плохая? — спрашиваю я.
Она замолкает.
Я жду.
— Насколько ты плохая? — повторяю я.
Ее ступни поворачиваются внутрь. Она мотает головой.
— Я хорошая девочка, — тихо шепчет она, — не такая, как Алекса.
Я понимаю, что произошло переключение.
— А что натворила Алекса? — спрашиваю я.
— Вчера вечером, — она делает паузу, оглядывается, настороженная и бдительная, — она пошла в то мерзкое заведение, в «Электру», со своей подружкой Эллой. Я наблюдала за ними из Гнезда.
Глядя на меня печальными, как у Бэмби, глазами, она подсовывает правую ступню под бедро левой ноги и закусывает губу.
— Ты, наверное, Долли? — решаюсь весело спросить я, отмечая, что мой голос звучит выше.
Она кивает.
— Рад познакомиться с тобой. — Я улыбаюсь.
— Я тоже, — излишне поспешно говорит она.
Я смотрю на золотые часы на письменном столе. Проклятье.
— Долли, — говорю я, — нам пора заканчивать, но я надеюсь, что ты скоро вернешься. Я был бы рад, если бы мы с тобой поболтали чуть подольше. Может, ты расскажешь мне о том мерзком заведении?
Она встает и быстрым движением заправляет непокорную прядь волос за ухо. Ее ступни все еще повернуты внутрь. Она указывает на дверь, как будто ждет разрешения уйти. Я кивком даю ей такое разрешение. Когда я поворачиваю дверную ручку, она возвращается в себя прежнюю. Ее плечи расправляются, и она быстро пятится, как мустанг, рвущийся на волю. Алекса улыбается так, будто ей дали разрешение занять в мире побольше места.
— До свидания, — говорит она.
Я открываю свой ноутбук — мною овладело любопытство. Желание побольше узнать о том мерзком заведении, куда вчера вечером отправились Алекса и Элла, заставляет меня напрячься.
На меня смотрит девушка с длинными рыжими волосами, с сильно подведенными глазами и с родинкой над верхней губой. Тонкая талия подчеркивает ее большую грудь, которую обтягивает белый топ с малиновым словом «Электра». Мой взгляд перемещается на крохотный, размером с чипсину «Дорито», шелковый треугольник ее стрингов.
Я быстро закрываю ноут.
