Чтобы успокоиться перед приходом следующего пациента, я встаю и смотрю в окно. Неожиданно в моем сознании возникает образ Алексы. Она появляется в моем кабинете и превращается в самоуверенную версию самой себя с красной помадой на губах и на высоких каблуках. Я предлагаю ей сесть, и она, как дикий зверь, крадется в дальний угол кабинета. Ее глаза широко открыты, взгляд мечется. Внезапно она опять становится ребенком.
— Передай мне бленду! — приказывает Джек. Его голос едва слышен в гуле толпы.
Политический митинг.
Тысячи людей идут по Даунинг-стрит, требуя больше денег на национальное здравоохранение.
— Смотри по сторонам, вдруг увидишь что-нибудь интересное! — кричит он. — И держись рядом!
Я так и делаю. Мы сохраняем бдительность и защищаем друг друга, продвигаясь в толпе бочком, как крабы в своей броне. Я трижды сама пожимаю себе руку, однако эффект от этого не такой же действенный, как от тройного пожатия Эллы.
«Все в порядке, — шепчет Онир, — мы рядом. Не паникуй».
С рюкзаками на спинах мы с Джеком продвигаемся вперед, свободными руками оберегая фотоаппараты. Наши взгляды устремлены на идущих мужчин и женщин.
Я вдруг понимаю, насколько студенческая жизнь далека от трудовых будней, которые лишены того ощущения безопасности и комфорта, что дарят лаборатории, читальные залы и лекционные аудитории. Я работаю всего три дня, а уже чувствую, как во мне разгорается огонь, как ширится желание стремительно нестись вперед. Я испытываю восторг от того, что я — настоящий фотограф. Неожиданно к горлу подкатывает тошнота — то ли от восторга, то ли от страха.
«От восторга», — подсказывает Онир.
«От страха», — издеваются Паскуды.
«Зачем вы постоянно все портите?»
Они хмыкают.
Я выбираю восторг и примеряю на себя это чувство, прежде чем заговорить о нем вслух.
— Как же здорово! — восклицаю я.
Джек ловит мой взгляд и улыбается.
— Ты подцепила микроб! — кричит он.
— Микроб?
— Заразилась, — поясняет он. — В хорошем смысле.
Я знаю, что для качественной честной съемки нам придется стать частью действия. Наши фотоаппараты нацелены на оживленных медработников, активистов и группу давления. На поднятых плакатах требование «спасти здравоохранение». Я фокусируюсь на мужчине с коричневым мегафоном — он из Народного собрания — щелк — обращается к участникам митинга, утверждая, что давление усилится. Щелк. Щелк. Щелк. Еще один коричневый мегафон следует примеру первого и накаляет атмосферу. Оба голоса звучат все громче, повторяя протестные заявления друг друга.
В мою грудь упирается локоть, случайно, однако Тело все равно быстро оказывается в подчинении.
— Ты в порядке? — кричит Джек.
Я киваю, двигаю плечом, чтобы освободить для себя пространство, откуда мне удобно смотреть на женщину с самодельным плакатом. «Моя 15-летняя дочь покончила с собой, — написано на нем. — Спасите здравоохранение».
Мы с Джеком пробираемся к ней.
— Узнай, что у нее за история, — шепчет он мне в ухо, — покажи ей свое удостоверение.
Я улыбаюсь, чтобы разрядить обстановку. Женщина замечает мой фотоаппарат и кивает.
— «За» или «против»? — спрашивает она.
— «За», — отвечаю я, показывая ей мое журналистское удостоверение.
Ее глаза наполняются слезами.
— Здравоохранению нужна наша помощь, — говорит она. — Моя дочь покончила с собой после того, как ее выкинули из психиатрического отделения, несмотря на наши мольбы оставить ее в больнице. Нам сказали, что им нужно освободить койко-место. Мы говорили, что для нее небезопасно уходить из больницы.
— Сожалею, — говорю я, однако в моем голосе не слышится особой убежденности.
Она сжимает палку, на которой закреплен плакат, у нее дрожит нижняя губа.
— Она действительно была больна. Галлюцинации и все такое. Слышала голоса за стеной, телевизор. Мы не знали что делать. Куда обратиться за помощью. У нас не было денег на частную клинику, мы могли позволить себе только государственную.
«Делай что-нибудь, — требует Раннер. — Помоги ей».
— Можно? — спрашиваю я, взмахивая фотоаппаратом. — Это пойдет на пользу вашему делу.
Она соглашается. Гнев и скорбь отражаются в каждой черточке ее лица. Ее худые плечи поникли под тяжестью утраты. Подняв фотоаппарат, я на мгновение замираю, слегка колеблюсь перед щелчком, размышляя о том, что мое вмешательство может усугубить ее переживания. Неожиданно она поднимает свой плакат. В ней чувствуется прилив сил. В печальных глазах появляется решимость. Я едва не лопаюсь от гордости и восхищения. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.
«Отличный снимок», — говорю я себе.
— Спасибо, — благодарю я и двигаюсь дальше.
Несчастная мать поднимает голову, гордость и стойкость вынуждают ее сдерживать слезы.
— Навести порядок! Навести порядок! Навести порядок! — скандирует толпа.
«Навести порядок! Навести порядок! Навести порядок!» — повторяют Паскуды, выступая с собственным протестом внутри Тела.
«Здорово! — кричит Раннер, потрясая кулаком. — За дело!»
— Все получилось? — спрашивает Джек. Его собственный фотоаппарат нацелен на группу митингующих медсестер.
— Да.
