— Все в порядке. Честное слово, — перебиваю его я. — Мы можем поговорить позже, скажем, где-то в районе шести?
Но его уже нет на линии, разговор закончился. Какой стыд, думаю я, сам же вынудил его пожалеть о звонке. Проклятье.
До прихода Эммы у меня несколько минут, и я ощущаю прилив паники и раздражения на самого себя. Но что я мог поделать? Я успокаиваю себя. Я вынужден расставлять приоритеты в своей практике, ставить на первое место пациентов. Я делаю пометку, что нужно позвонить Джону после работы и проверить, все ли с ним хорошо. Может, я предложу ему встретиться и выпить кофе или мы на следующей неделе вместе отправимся на собрание АА.
Бедняга. Не так давно я был в похожей ситуации. После смерти Клары мне было очень трудно обращаться за помощью. Какая ирония, в самом деле, ведь именно Джон — ветеран — выслушивал тогда меня, поддерживал, помогал встать на ноги. Давал на собраниях действенные и здравые советы. В то время я не понимал, как сильно я зависим от Клары, как сильно мы проросли друг в друга. После ее смерти я превратился в половину человека, был полностью раздавлен.
«Вот теперь, — думал я, — я знаю, что значит чувствовать себя одиноким».
Я был напуган.
Стук в дверь.
Я беру себя в руки, делаю глубокий вздох и открываю дверь кабинета.
— Здравствуйте, Эмма. — Я улыбаюсь. — Проходите.
Эмма смотрит на меня, ей неловко.
— Доктор Розенштайн, вы в порядке? — спрашивает она. — Вы очень бледны.
Тигр уставился на меня прищуренными шелковистыми глазами. Он лапой прижимает светлого дергающегося зайца — его горло разорвано и окрашено в красный. Мясные мухи уже соперничают за липкую рану, они, как стрелы, устремляются к теплому сгустку.
«Беги!» — кричит голос у меня в голове, но я не могу. Я словно окаменела, а Тигр быстро приближается ко мне, держа в пасти обвисшего зайца.
Он останавливается, взгляд янтарных глаз прикован к моим дрожащим рукам. Его черные отметины ужасно четкие, и я боюсь, что они соскочат с него, обмотаются вокруг моей головы и закроют мне глаза. Тигр требует, чтобы я опустилась на землю и поползла к нему. Остальные тигры наблюдают. В их глазах холодная жестокость.
Я делаю шаг к нему и глажу его оранжевую лапу, а в глубине души думаю: «Я сдеру с тебя шкуру; я сделаю из тебя великолепный ковер, который закроет весь пол в моей спальне; я сниму кроссовки и сделаю «колесо» на твоей спине, а потом встану на ноги. На те самые ноги, которые ты хочешь искалечить».
Я вижу, как во сне мои ступни неожиданно сужаются, и Тигр лапой загоняет меня в туфли на шпильках. На моих губах красная помада.
Пой-Пой и Грейс машут мне с далекой-далекой лестницы, в руках у каждой полуголая кукла.
— Алекса, мы здесь, наверху! — кричат они.
— Ждите там, — приказываю я, пытаясь взобраться по ступенькам, но ноги подгибаются подо мной, как у Бэмби.
Шлеп-шлеп.
Шлеп-шлеп.
Надо мной в воздухе кружат вороны и своими глазками-бусинками наблюдают, как я пытаюсь добраться до Пой-Пой. Когда я оказываюсь у самого верха, я соскальзываю и качусь вниз. Лестница неожиданно превращается в горку.
Слышится смех, и из сна мои ноздри настигает запах тухлого мяса. Тело расщепляется на множество крохотных кусочков, и каждый стремится сбежать из моего альтернативного мира больших кошек и маленьких птиц…
Глаза открыты, полоски утреннего света проползают под упрямыми жалюзи моей спальни.
«Просыпайся», — шепчет Онир.
«Ты говорила, что людей, видящих сон, не следует будить», — говорит Раннер.
«Ничего страшного, если делать это мягко; смотри… толчок, толчок…»
Тело подчиняется, вскакивает, грудь, шея и плечи пробуждаются к жизни. Я осторожно собираю свою тысячу кусочков и становлюсь целой. Маленьким, обретшим мою форму пространством в мире, сгибающимся под тяжестью всех жизней, которыми я живу. Жизней, которые я изобрела, жизней, которые я ношу в себе ради компании.
На Свет выходит Онир и ведет нас в ванную. Там она надевает халат Анны.
— Почисть зубы, — говорит она, сжимая пальцами тюбик. — Тебе надо через час быть у Дэниела.
— Вы всегда сначала выкладываете рамку? — спрашиваю я, замечая поднос с деталями мозаики у нее на коленях.
Грузная блондинка вздрагивает.
— Да. — У нее на голове в качестве шляпки странная конструкция из оригами. — Ты опять будешь ругаться на меня?
— Ругаться? — озадаченно спрашиваю я.
— Ну, как тогда, в коридоре. Когда я была с Эммой.
— Извините, я не знаю, что вы имеете в виду, — говорю я, совершенно ничего не понимая.
— Ой, ладно, я тоже все забываю. У тебя, наверное, был плохой день. Хочешь пособирать со мной мозаику?
— Конечно, — говорю я, все еще пребывая в замешательстве.
Я сажусь рядом с ней. От батарей волнами накатывает сухое тепло и сушит мне горло.
Она протягивает мне крышку от коробки.
— Подсолнухи Ван Гога, — говорю я, представляю саму себя, разделенную на одну тысячу крохотных фигурных кусочков, как это было в моем сне.
Не отрывая глаз от подноса, она чешет шею — я предполагаю, что она ищет желтый правый верхний угол.
— Ненавижу, когда не могу закончить рамку, — говорит она. — Это здорово достает меня.
