«Малефакс» пренебрежительно фыркнул, но предусмотрительно не стал вдаваться в спор. Может, иногда он выглядел легкомысленным и излишне язвительным, но, как опытный фехтовальщик, никогда не пытался идти напролом. Едва ли в целом свете могла найтись сила, способная противостоять разгневанному абордажному голему. Корди тактично стала делать вид, что разглядывает выскакивающие из-под кормы «Воблой» облака, разрезанные пополам килем или превратившееся в бесформенные клубки висящей мороси.
Когда-то закат в небесном океане казался пугал ее, заставляя прятаться под палубу всякий раз, когда небеса начинали темнеть, а пушистые и легкие при дневном свете облака превращались в зловещие черные и серые тени, скользящие вокруг корабля. Прошло немало времени, прежде чем она поняла, что в ночном полете есть свои прелести. Если корабль идет свыше десяти тысяч футов, можно смотреть на звезды – на такой высоте они необыкновенно ярки и похожи на рассыпанный серебряный сахар…
- Скорость? – скрипуче спросил Дядюшка Крунч, все еще крутя бесполезную подзорную трубу.
- Четырнадцать узлов, - почти мгновенно отозвался «Малефакс», - Хлопотунья никогда не подводит в эту пору года. Более того, смею заметить, мы можем двать все восемнадцать, если поднимем грот-стень-стаксель и бизань-гаф-топсель. Это даст нам дополнительную парусность приблизительно в триста квадратных футов, а значит…
- Не поднимать. И спусти грот-брам-стаксель.
- Но это уполовинит нашу скорость! – запротестовал гомункул, - Мне казалось, капитанесса весьма четко сказала…
- Что бы ни сказала капитанесса, «Воблой» сейчас командую я, - отрубил Дядюшка Крунч, - И я говорю – спусти грот-брам-стаксель. Грот должен быть пустым.
- Мы будем плестись как хромой судак, - проворчал «Малефакс», не скрывая досады, - На таких славных ветрах грех не помчаться!
Дядюшка Крунч выпятил вперед свою бочкообразную бронированную грудь.
- Мы будем идти самым малым ходом, который только возможен. И поддерживать постоянный контакт с «Барракудой». Отвечаешь за это лично. Мы не будем удаляться от них больше, чем на восемьдесят миль.
- Страхуешь? – бесцеремонно осведомился гомункул, - С одной стороны, могу тебя понять. С другой, если капитанесса узнает, что ты боишься отпустить ее с поводка…
На мачтах, тронутые невидимыми руками «Малефакса», зашуршали паруса. Корди любила наблюдать за тем, как гомункул работает с парусной оснасткой. Было что-то чарующее в том, как тяжелая парусина ползет к реям, мягко собираясь в складки, как скользят, натягиваясь, леера и брам-фалы. Можно было представить, что по мачтам и реям снует целая команда трудолюбивых невидимок, действующих в полнейшей тишине…
- Она не узнает, - неожиданно мягко сказал Дядюшка Крунч, наблюдая за тем, как стягиваются брамсели на всех мачтах, - На формандской канонерке слабый гомункул, мы будем держаться дальше радиуса его обзора. Пусть Ринриетта думает, что идет сама. А мы будем ее прикрывать от случайностей в пути. Осторожно.
- Не доверяешь? – ухмыльнулся гомункул.
Корди ожидала, что Дядюшка Крунч опять разозлится, даже сделала украдкой полшага назад, чтоб не попасть в эпицентр яростной вспышки, но тот лишь хрустнул суставами своих громоздких механических лап.
- Упрямством она вся в деда, - пробормотал голем с усмешкой, похожей на скрип старой пружины, - А Восточный Хуракан был упрямее осетра. Я рассказывал вам, как мы с ее стариком тянули «Воблу» без парусов?
Корди с готовностью закивала головой. Истории о Восточном Хуракане она любила ничуть не меньше самой Ринриетты. Некоторые из них были жутковатыми, от других перехватывало дыхание, как от жесткого левентика[83], третьи вызывали у нее улыбку или недоумение. Дядюшка Крунч знал великое множество историй на все случаи жизни – и охотно пускал их в ход, если по близости обнаруживались слушатели.
- Было это под Айрондьюком, лет пятьдесят назад. Шли мы в низких кучевых, словно в пуховой перине, и тут вдруг выскакиваем нос к носу с каледонийским крейсером. Ну и началось… - Дядюшка Крунч сделал напряженную паузу. Несмотря на то, что его тяжелый скрипящий голос был лишен обычных человеческих интонаций, этого можно было легко не заметить, как только он начинал очередную историю, - Пальба жуткая. Само небо трясется, от ядер темно стало. У нас весь гандек в дыму, столько там пушек говорит. Да и каледониец старается, бьет метко, как на учениях, из «Воблы» только щепа и летит… Развернулся бы он к нам боком, тут-то нам со стариком и плавники склеивать впору. Сорок пушек, шутка ли… Но Восточный Хуракан был не из тех, кто покоряется ветру, пусть даже ветру Розы. Мы шли с небольшим превышением, футов, может, полсотни. Казалось бы, отрываться еще выше, сливать воду из балластных цистерн. Конечно, каледониец мог знатно попортить нам киль, с другой стороны, стрелять с преобладающей высоты всегда проще. Да только Восточный Хуракан так не считал. «Ниже! – заорал он, - А ну ниже, медузье отродье!»
- Зачем? – напряженно спросила Корди, теребя подол юбки, - Зачем он это сделал?
