Нижняя палуба все не показывалась, хотя Шму готова была поклясться в том, что спускается уже очень, очень давно. То ли «Вобла» опять крутит какие-то фокусы с искажением пространства, то ли стиснутый в душе шипастым лангустом страх нарочно замедляет время… А может, нижняя палуба вообще растворилась без следа и она обречена бесконечно спускаться в этот черный лаз, наполненный самыми страшными кошмарами?
В тот момент, когда Шму уже была готова бросить мешок и взлететь вверх, ее нога коснулась твердой палубы. Спуск закончен. Она в трюме.
Наконец можно перевести дух. Шму с облегчением уронила тяжеленный мешок и сделала несколько глубоких вдохов. В трюме тоже было жутко, точно в сумрачном зловещем лесу, мерный скрип дерева теребил душу острыми коготками, а годами скапливающийся на нижней палубе хлам в темноте принимал самые зловещие очертания.
Шму торопливо достала несколько масляных ламп и кремни. Она отлично видела даже в кромешной темноте, но сейчас свет требовался не ее глазам — он требовался для того, чтоб хоть на несколько минут разогнать давящую темноту.
Крошечные язычки пламени были бессильны осветить целую палубу, но Шму испытала безмерное облегчение, когда оказалась в пятне теплого желтого света. Наконец у нее была возможность оглядеться.
Трюм располагался почти у самого днища баркентины, над балластными цистернами, оттого его форма в сечении напоминала скорее перевернутую трапецию, чем прямоугольник, как прочие палубы. Если в темноте он был похож на жуткий лес, то теперь казался ей огромным ущельем, тянущимся на целые километры, темным и безжизненным.
Здесь были высокие подволоки[126], куда выше, чем на прочих палубах, но от этого трюм отчего-то не казался просторным, напротив, у находившегося здесь поневоле возникало ощущение, что дерево давит со всех сторон, может, из-за полного отсутствия окон или иллюминаторов. А еще трюм казался ужасно длинным, не отсек, а какая-то бесконечная анфилада тянущихся отсеков, отгороженных друг от друга лишь переборками, призванными разграничить хранящийся груз. Носовая и центральная части трюма были отведены под основной груз, дальше тянулись отделения для дерева, пеньки, угля, инструментов и всего того, что обыкновенно хранится на кораблях.
Но «Вобла» не была бы «Воблой», если бы подчинилась чужому порядку. Как и на прочих палубах, здесь все было брошено кое-как и навалено без всякого умысла, где придется. Колеса от орудийных лафетов лежали рядом с ветошью, прежде бывшей дорогими пиратскими камзолами. Остатки сушеных трав и кореньев, выросших на неизвестных Шму островах, были перемешаны с засохшим коровьим навозом — следы тех времен, когда на корабли брали для пропитания живой скот. Тронутые плесенью хлебные корки, осколки досок и ящиков, мешковина, гнутые гвозди, какие-то бесформенные огрызки, истлевшие коробки, мотки пряжи, битое стекло… В относительном порядке держались лишь бочки с икрой, Тренч умудрился расставить их ровными шеренгами, как солдат на плацу.
Но сейчас не они интересовали Шму. Дрожащими от волнения пальцами она зажгла последнюю масляную лампу и, отставив ее на ближайшую бочку, принялась распаковывать принесенные свертки. Их было так много, что ей понадобилось несколько минут только лишь для того, чтоб перерезать все бечевки и развязать узлы. Зато, когда она закончила, трюм мгновенно наполнился запахами, которых отродясь не знал.
Здесь было все, что она смогла умыкнуть с камбуза за всю неделю. Несколько кругов сыра, немного подсохших, но вполне съедобных, большая, едва початая, банка абрикосового джема, целый мешок крекеров, печеная картошка, латук с корабельной грядки, половина сливового пудинга… Шму все разворачивала и разворачивала свертки, расставляя провизию на неровной палубе трюма. А когда наконец закончила, удовлетворенно улыбнулась, оглядев результаты своих трудов. Здесь хватило бы еды на роту готландской воздушной пехоты. Ей самой этого количества еды было бы достаточно, чтоб продержаться несколько месяцев. Но она знала, что тем, кому все это предназначено, собранное ею покажется лишь легкой закуской…
С замирающим сердцем Шму вышла на середину трюма и трижды щелкнула пальцами. Звук показался слабым, сразу же утонувшим в огромном брюхе «Воблы», но Шму знала, что это не так. Тот, кому предназначался условленный сигнал, не мог его пропустить.
Долгое время ничего не происходило. Отмеряя тишину ускоренными ударами сердца, Шму всматривалась в темноту, пытаясь заметить движение. И движение появилось.
