До сих пор жизнь детей протекала в предметном мире, где каждая вещь была тем, чем казалась. С буквами же дело обстоит иначе. Сами по себе они ничто: они лишь означают что-то. Человек, который учится читать, вступает в мир абстрактных знаков. Этот переворот в сознании многим детям дается труднее, чем мы думаем. Симптом этой проблемы — логостения, с которой сегодня все чаще приходится сталкиваться во многих странах.
Переход в мир знаков можно облегчить, если вначале представлять буквы как воображаемые образы, чутко воспринимаемые детьми. Такой путь — от картины к букве — необходим не только для тех детей, которым трудно овладеть чтением и письмом.
В давние времена к ученым-книжникам относились с большим почтением; в более поздний период те, кто не умел читать, поражались им, завидовали, испытывали перед ними страх. Даже сегодня, когда неграмотность в западном мире практически преодолена, существует определенная дистанция между такими людьми. Те, кто лишен интеллектуальных или духовных интересов и имеет односторонние практические способности, часто со смешанным чувством своей неполноценности, но одновременно и своеобразного превосходства относятся к людям научного склада ("людям письменного стола"), обладающим глубокими теоретическими знаниями. До сих пор одна из основных границ между классами — это граница между людьми, связанными с миром реальных вещей, и теми, кто в большей степени живет в мире абстрактного.
Эту границу не следует проводить в раннем детстве. Некоторым детям чтение и письмо дается чрезвычайно легко и поэтому у них есть мощные дополнительные предпосылки чисто интеллектуальной деятельности. Другим же грамотность дается не в пример труднее, тем самым им грозит опасность потерять всякую охоту к занятиям с книгой. Начав слишком рано или слишком настойчиво учить детей грамоте, мы можем невзначай подтолкнуть их в том или ином направлении и тем самым углубить пропасть между «интеллектуалами» и «практиками», тогда как именно в преодолении этого разрыва и видит свою задачу единая двенадцатилетняя вальдорфская школа. Рудольф Штейнер рекомендовал педагогам не принуждать детей учиться читать и писать раньше, чем они достигнут степени полной готовности к обучению в школе, а потому и предлагал «проделать» вместе с ними тот же путь, который был пройден древними египетской, шумерско-вавилонской и китайской культурами: чтобы от письма в виде рисунков они перешли к знаковому письму.
Но разве этот растянутый по времени процесс не вызовет скуку у интеллектуально развитых детей, которые, быть может, еще до поступления в школу научились читать и писать?
Все зависит только от того, насколько талантлив учитель, чтобы достаточно интересно представить своим ученикам образы и движения, соответствующие буквам. Если удастся увлечь детей рисованием, а истории, рассказываемые применительно к каждой букве, проникнут в их сердце, то возникающие проблемы, как правило, не будут такими уж сложными. Если семилетний ребенок оказывается настолько глубоко поглощенным художественной деятельностью, то приобретенная ранее способность читать и писать почти теряет свое значение (на время действа), а затем восстанавливается, став еще более прочной. Когда дети узнают, что в древние времена взрослые люди прошли такой же, как они, путь от «картиночного» письма к «буквенному», то их охватывает чувство, подобное глубокому уважению к себе и тому, что они выучили. Когда дети относятся к собственной работе как к чему-то значительному, выполняют ее с любовью, то и процесс обучения наполняется теплотой, делается радостным и здоровым. Одна маленькая девочка, посещавшая штейнеровскую школу, рассказывала о своих двоюродных сестрах того же возраста, ходивших в другую школу, где они научились читать быстрее, чем она. «Да, они уже умеют читать, но бедненькие девочки понятия не имеют о том, откуда взялись буквы!» Она не придала никакого значения тому, что они ушли вперед, зато для нее оказалось важным со знанием дела разбираться во взаимосвязях и чувствовать происходящее. (Ср.: Дюн-форт Э., Краних Э. М. Начальное обучение письму и чтению.)
