Воспитание каббалиста полностью

В последний день, когда я видел Рава Брандвайна живым, его лицо буквально сияло, подобно солнцу. За все то время, пока я знал его, я никогда не видел его таким светящимся. В нем самом, в окружающей нас обстановке, во всем, о чем мы говорили, я чувствовал его готовность покинуть этот мир.

Когда я думаю о смерти Рава Брандвайна, я всегда вспоминаю о Песахе, потому что он покинул мир, который так любил, в дни, когда отмечался этот веселый праздник. За те семь лет, что я учился с Равом Брандвайном, я проводил каждый Песах с ним. Так же было и в год его смерти. В тот год он организовал седер, праздничную трапезу, в Старом городе Иерусалима. Я помню, как шел по извилистым улочкам этого древнего города в спокойном ожидании. Это ощущение я испытывал перед каждым седером. Я представлял себе стол для седера, горящие свечи и молитвы, которые мы будем произносить вместе.

Когда я постучал в старенькую дверь столовой, навстречу мне с приветствием вышел сам Рав Брандвайн. Мне показалось, что он хорошо себя чувствует, а лицо его сияло ласковым, нежным светом. С виноватым видом он попросил меня не входить.

– Почему? – спросил я. – Что случилось?

Я, конечно же, был в шоке. Впервые с момента нашего знакомства он отказывался принять меня. Он спокойно объяснил мне, что за столом для седера сидит некто, кто не хочет, чтобы мы были вместе, а у него уже просто нет сил бороться. Я уже достаточно давно знал, что человек этот очень завидует нашей близости, но не осознавал, насколько глубока эта ненависть. Я видел, что Рав Брандвайн очень сожалеет об этой ситуации, что он сильно расстроен. Я попросил его не волноваться, и мы обнялись. Когда я уходил, на глазах у нас обоих были слезы.

Песах продолжался, и, несмотря на веселье этого праздника, мне было очень грустно. Я произносил молитвы со своей семьей, но в мыслях всегда видел Рава Брандвайна, молящегося над своими старыми подсвечниками, видел, как на лице его мелькают отблески света. Я чувствовал, что должен быть рядом с ним. Наконец, я не выдержал. В воскресенье недели Песаха я вернулся.

Однако в отличие от первого дня дом теперь был тих и полон печали. Состояние Рава Брандвайна несомненно ухудшилось, и сейчас он был прикован к постели. Человек, который не хотел меня видеть, скорбел в одной из задних комнат. Один из помощников Рава Брандвайна отвел меня к нему в спальню, по дороге объяснив, в чем проблема. Врач прописал ему препараты для лечения сердечно-сосудистой системы, но у Рава Брандвайна не было уверенности в их кошерности, потому он не стал принимать эти таблетки. Его состояние резко ухудшилось, и сейчас ему уже трудно было чем-либо помочь.

Когда я вошел в комнату, я увидел только его кроткое лицо, лежавшее на подушке. В окна пробивались теплые лучи солнечного света.

– Шалом, мой старый друг! – сказал я.

– Шалом, – тихо ответил он.

Несколько минут мы спокойно говорили, но тут человек, который не хотел видеть меня в этом доме, узнал о моем приходе и вошел в комнату злой и возбужденный. Рав Брандвайн не просил меня уйти, но я, чтобы избежать конфликта, сказал, что схожу к Западной Стене и вернусь позже.

На улицах была обычная для Иерусалима суета: дети, лавочники, туристы. Этот удивительный город отвлек меня от моих страхов относительно того, что должно было случиться. Я брел по узким улочкам, размышляя над тем, чему научился у Рава Брандвайна, даже представляя себе наше будущее вместе, когда он выздоровеет. Конечно, это были напрасные надежды, но я был все еще не совсем готов взглянуть правде в глаза.

Потом по какой-то причине меня охватила жуткая тревога по поводу того, что в еврейском квартале вот-вот взорвется бомба. «Мне нужно вернуться, – подумал я. – Нужно вернуться назад как можно скорее». У этого предчувствия не было никаких оснований или причин, но я был уверен, что с Равом Брандвайном должно случиться нечто ужасное, и что мое единственное место – рядом с ним.

Хотя с момента моего ухода прошел всего час, вернувшись в его спальню, я обнаружил, что состояние Рава сильно ухудшилось. Никогда прежде я не видел его таким слабым или в таком состоянии, но в то же время лицо его сияло, подобно солнцу. Я чувствовал, что он готовится покинуть этот мир.

Я придвинул стул к его кровати и провел рукой по его мягкой брови. Хотя он сильно ослаб и ему было явно тяжело говорить, мы обсудили множество будущих событий, о которых раньше никогда не говорили. Порой мне приходилось наклоняться к нему, чтобы расслышать его слова, но ум его был как всегда ясен, и говорил он с кроткой прямотой, потому что хотел, чтобы я понял все, что он хочет мне сказать.

Наконец пришел врач. Он сказал, что Рава Брандвайна нужно немедленно везти в больницу. Рав, конечно, не хотел ехать, но мы все равно вызвали скорую. Когда его увозили, я плакал, моля Рава Брандвайна не уходить, не покидать меня в столь трудный период, который, как я знал, ждал меня впереди. Но все было тщетно. Он уже принял решение уйти из этого мира.