Через какое-то время нас погрузили в пассажирские вагоны, снабдили продуктами и отправили на восток. Два дня спустя мы прибыли в Магдебург. Прошли по мосту через Эльбу… Нас передали советскому командованию.
Всех разместили в каких-то бараках. Условия были далеко не те, что в Гисене. И обращение тоже плохое. И кормили отвратительно.
Через несколько дней нас пешим ходом повели от Магдебурга до Берлина. В окрестностях Берлина размещался 236-й лагерь для перемещенных лиц. Мы жили в бараках, огороженных колючей проволокой. Обращались с нами плохо, кормили отвратительно, словно всё мы били предателями.
Разрешили написать письма домой, указав в качестве обратного адреса номер полевой почты. Я сразу написал два письма: одно в Славуту на горисполком с запросом о моей семье, второе — на мой славутский адрес.
Началась регистрация. До этого никто не спрашивал, кто мы. Впервые за 4 года я записался своей настоящей Фамилией и именем. Нас начали вызывать на допрос. Многие после допроса не возвращались в барак: их обвиняли в измене Родино, предательстве, арестовывали грузили в товарные вагоны с решетками на окнах и охраняли…
Через неделю вызвали на допрос и меня. Интересовались, откуда я родом, где служил, где воевал, как попал в плен, где жил во время войны. Я сказал следователю, что могу дать адрес Славуты, где жил до призыва в армию, чтобы навести справки. Он мне ответил, что в этом нет надобности ибо уже запросили и получили ответ/ а адрес взяли из моего письма в горисполком/ Следователь-лейтенант ко мне отнесся объективно, сказал, что среди многих честных невинных жертв Фашизма есть сволочи, которые служили в полиции, в армии Власова, а сейчас скрываются среди нас, но их найдут и они получат по заслугам, уже многих нашли…
В июле 1945 года из бывших военнопленных создали запасной полк, который входил в состав 20-й гвардейской стрелковой дивизии. Наш полк пешим ходом, в гражданской одежде, повели на восток. За три месяца марша мы прошли почти 2 тысячи километров. Один солдат задал вопрос командиру полка, почему, мол, танки возят поездом, а мы идем пешком. Тот ответил: «Если танки будут передвигаться своим ходом, потребуется слишком много горючего, а вы и пешком дойдете, а если пара тысяч умрет по дороге, все спишут на счет войны…»
В сентябре, мы наконец то дошли до Минска. Вначале я работал на строительстве военного городка в Столбцах, вблизи от Минска.
С декабря 1945-го года по июль 1946-го года работал на лесоразработках во Владимирской области. Несколько раз проходил проверки.
Не всегда следователи попадались объективные. Однажды во время проверки в поселке Уршель Гусь-Хрустального района Владимирской области следователь лейтенант Полищук — прямо сказал:
— Я тебе не верю и добьюсь, что тебя будут судить, как предателя…
С антисемитских позиций рассматривал он мое дело, считая, что если еврей остался живым, попав в немецкий плен, значит он сотрудничал с Фашистами. Я пытался спорить с ним, что-то доказывать… Тогда следователь начал орать на меня, ругаться матом.
На крик пришел капитан, начальник следственного отдела, я ему все рассказа, и заявил, что отказываюсь давать какие-либо показания следователю, который оскорблял меня. Капитан забрал дело к себе. Проверку он провел обстоятельную, но по-человечески отнесся ко мне. Потом он говорил, что Полищук не только ко мне плохо относится, он ко всем придирается, во всех видит врагов. За то, мол, его и убрали отсюда…
Зимой мы работали на повале леса. Было очень холодно, мороз доходил до 40 градусов, а одежда была легкая, да на ногах, вместо сапог, лапти. Весной 1946 г. нас отправили трудиться на сплаве леса на реку Ликань вблизи станции Петушки. Мы были обуты в ботинки с обмотками. Резиновых сапог не давали, а вода доходила почти до колена…
Летом 1946 года меня демобилизовали. Писарь нашей роты, мой товарищ из Каменца- Подольского, выдавая мне справку написал:
Бровтман Семен Миронович. И спросил: «Что за дурацкое имя Шмуль?»…
В заключение скажу, мало того, что я набедовался в Германии, я еще перенес страшные лишения и принудительные работы по возвращении на родину.
