Ну прямо хоть плачь, несмотря на тройной контроль, все же умудрялись удрать из строя. У какого-то селения устроили привал. Начал проверять и осматривать бойцов и пришел в ужас — у многих подморожены руки, носы, щеки. Пришлось собрать этих симулянтов и заставить командиров взводов лично оттирать обмороженные места, а в санчасти достал какой-то мази, чтобы потом смазывать. И тут снова попался грузин-пулеметчик. У него оказались обмороженные руки, а варежки вновь отсутствовали. Явный намеренный членовредитель. Отправил его в санчасть с пометкой о самовредительстве. А таких после оказания помощи отправляли в трибунал, и это грозило расстрелом. Хуже другое — не обнаружили ручной пулемет. Вот тут мог пострадать я как командир роты. Шутка ли — в боевых условиях потерять оружие. Принял срочные меры к розыску, и часа через два обнаружили пулемет на какой-то подводе, спрятанный под брезентом. Хорошо, что этот тип не выбросил его по дороге в снег.
Вот так двигались до вечера, пока не заняли какой-то поселок с МТС. Занял для ночевки школу. У входа выставил часовых с пулеметом. Школа, конечно, не топлена, с разбитыми окнами, но все же хоть крыша над головой. Начали понемногу отогреваться. Через некоторое время вызывают ко входу. Смотрю, стоят несколько человек в бурках и папахах. Подходит один из них и говорит: «Командир, ты занял школу?» — «Я», — отвечаю. — «Так вот, освободи». — «Почему? И куда я дену своих бойцов?» — «Куда хочешь». Разозлившись, я этому неведомому мне командиру предложил удалиться, предупредил, что в противном случае открою огонь из пулемета.
Тогда он представился — адъютант генерал-майора Книги (командир кавалерийской дивизии) и сказал: «Ты не ерепенься, пусть генерал посмотрит помещение, а там видно будет». Что оставалось делать? Допустил я эту группу в помещение, походили они по классам, решили эту школу занять под штаб, а я выторговал у генерала Книги два класса для своей роты. Так мы в дальнейшем мирно сосуществовали до полудня следующего дня. Охрану входа взяли на себя кавалеристы.
Завидно было смотреть на эту конницу. Молодые здоровые ребята, хорошо одетые, дисциплинированные, не то что наши замухрышки. Правда, незавидная судьба была у этой дивизии. В дело их пустить не могли, так как ожидаемого прорыва не получилось, от бескормицы лошади погибли, и наши бравые казаки вынуждены были воевать в пехотном строю, что для них было делом непривычным. Двигались еще сутки и дошли до передовой, где сменили какую-то часть. Это было в районе Семисотки — Дальние Камыши, озеро Парпач.
Заняв позиции, мы тут же подверглись артобстрелу, очевидно, немцы заметили передвижение частей. И понесли, правда, небольшие, но все же потери. Теперь люди почувствовали, что они на фронте и шутки тут плохи. Так потекли фронтовые будни.
Ночью работы по отрывке окопов, ходов сообщения, кое-какие занятия с людьми, с рассветом артобстрел противником, целый день бомбежка с воздуха, минометный обстрел, а то и пулеметная трескотня. И если немцы нас все время беспокоили разнообразным огнем, то мы почти не отвечали ему — патронов было мало и приходилось их беречь. Снабжение шло через пролив, а он был все время под воздействием немецкой авиации, подводных лодок, да еще и заминирован. Вот такая обстановка приводила к тому, что артиллеристам отпускалось по 1–2 снаряда на оружие в день, а о пехоте и говорить не приходится, нам был дан только один приказ — берегите патроны. Гранат было по 1–2 штуки на бойца. Все это берегли на крайний случай. Что было совершенно непонятно, так это то, что нам запрещали пользоваться трофейным оружием. Плюнул я на этот запрет и приказал командирам взводов собирать немецкие винтовки и карабины, гранаты и сделать запас немецких патронов. Все это было совсем не сложно, ибо в любом занятом нами немецком окопе или траншее всегда был большой склад патронов и гранат. Мы это располагали у себя в отдельных местах, будто бы эти боеприпасы остались от немцев. Иначе перед начальством не оправдаешься. Трудности с доставкой боепитания сказывались также и на доставке продовольствия. Мы просто голодали. Бывали недели, когда весь суточный рацион питания составлял 50 грамм сухарей. Хлеб видели от случая к случаю. А если выпадал такой случай, то за хлебом для роты приходилось посылать полвзвода людей для доставки его на себе в вещмешках километров за 15–18. Пока хлеб приносили, по дороге часть съедали, и с этим ничего нельзя было сделать. Люди-то голодные. Конный транспорт не работал. Частые распутицы при керченской грязи и бескормица привели к падежу лошадей, а оставшиеся не могли тянуть пустую телегу.
