После артналета явился в штаб, а там, очевидно, до того были все перепуганные, что никто не знал, кто и зачем меня вызвал. Не удивительно нервозное состояние штабистов. В результате артналета были понесены потери в личном составе. В особенности в комендантском взводе. Так и ушел к себе, не выяснив, кто вызывал. Думаю, что по поводу самострела. Через некоторое время узнал, что его передали в военный трибунал. А вот дальнейшая его судьба мне неизвестна. Возможно, направили в штрафной батальон, а может быть, и расстреляли.
Немцы совсем обнаглели. Кроме артналетов, минометных налетов авиация жить не давала, прямо по головам ходила. Даже наше командование выдало нам бронебойные и зажигательные патроны, чтобы ружейно-пулеметным огнем как-то отбиваться от авиации. Противозенитные батареи, очевидно, сами справиться не могли. В расположении роты я приказал вырыть траншею, в одном месте значительно расширив ее, с земляной тумбой посередине. А на этой тумбе установил ручной пулемет для зенитной стрельбы. Диски набили патронами с зажигательными пулями. Установил дежурство. Как только к нашему расположению направлялся самолет на небольшой высоте, мы его встречали пулеметным огнем. И хотя ни одного самолета не подбили, но как-то лучше чувствовали себя — все-таки активное противодействие лучше пассивного бездействия.
К концу января зачастили проверяющие из дивизии. А это верный признак готовящегося наступления, хотя об этом в полку даже не заикались. В один из дней явился какой-то майор проверять состояние оружия. Пошли мы с ним по взводам. Хорошего ожидать не приходилось. Ружейного масла у нас давно уже не было, не было и щелочи, что же тут ожидать хорошего. Проверяющий обнаружил налеты ржавчины на винтовках и ручных пулеметах, хотя затворы их действовали безотказно. Подошли к противозенитной траншее, о которой я упомянул выше. Этот майор начал честить меня за плохое содержание оружия, а на мою просьбу посодействовать в получении ружейной смазки отговорился тем, что нужно добиваться ее в боепитании полка. Пригрозил мне за «нерадивость» домашним арестом. Я сначала даже ушам своим не поверил — как это во фронтовых условиях, как говорят, на передке, может быть домашний арест? Потом понял, что этот майор, очевидно, только попал на фронт и еще мыслит довоенными понятиями. В это время из-за туч вывалился немецкий самолет и начал пулеметный обстрел расположения роты. Я прыгнул в траншею, схватил пулемет и открыл огонь по самолету. Все это произошло мгновенно. Самолет улетел, других не появлялось. Оставив пулемет, начал искать майора, а его наверху нет. Думал, может, он побежал и ранен или убит, но в ближайших окрестностях тоже нет. Возвратился к траншее и в конце ее обнаружил этого майора, сидящего на корточках в углу траншеи, вжавшегося прямо в землю, закрывшего голову руками. Потрогал его за плечо и спрашиваю: что, жив? Повернул он голову ко мне, в глазах смертельный ужас, бледный, как смерть, слова выговорить не может. Успокоил я его, сказал, что самолет улетел и не скоро будет. Прошло, наверное, минут десять, пока он пришел в себя, сумел стать на ноги и, даже не попрощавшись, быстрым шагом, почти бегом направился в тыл, к штабу дивизии. Очевидно, он первый раз попал под обстрел вообще, а с самолета в частности. Такое у него было первое боевое крещение. Больше я его не видел и никаких выводов по проверке оружия ни от кого не получил. Наступление готовилось.
Командир полка (записной пьяница) собирал несколько раз командный состав, водил по очереди на артиллерийские наблюдательные пункты, и мы через стереотрубы обозревали участки местности и позиции немцев, которые должны были атаковать. Перед нашим участком за пригорком было озеро Парпач, а за ним на склоне высоты населенный пункт, кажется, с таким же названием. Как форсировать озеро или обходить его, об этом командование не заикалось. Говорили только, что нужно будет взять «вот ту деревню».
И наступил день наступления.
