Ксения Эрнестовна Левашова-Стюнкель (1896–1961) училась живописи в мастерской Ильи Машкова, брала уроки у Александра Куприна. На протяжении многих лет дружила и переписывалась с Василием Масютиным. Но ее воспоминания охватывают, главным образом, частную жизнь московской семьи и содержат ценнейший материал по истории повседневности начала XX в.: домашний быт, гимназия, балы, праздничные гуляния, городская жизнь. В поле зрения попадают также Высшие женские курсы, рождение Художественного театра, лекции Ивана Цветаева. Глубокая саморефлексия в сочетании с непосредственностью переживаний, точность исторических деталей и безыскусность письма придают мемуарам художницы особое обаяние.
Публикация Владимира Ценципера при участии Татьяны Осколковой, Ильдара Галеева и Ильи Осколкова-Ценципера
Фотограф Никита Крестьянинов
Издательство выражает благодарность Михаилу Левашову-Елагину, Татьяне Осколковой, Государственному Русскому музею за возможность публикации работ из их собраний
Наше отечество щедро рождает таланты, отчего совершенно не бережет их или не интересуется ими. В истории русского изобразительного искусства XX века немало художников, которых невозможно считать неизвестными, но биографии их зияют пустотами. Введение в научный оборот таких персоналий напоминает способы археологов: уцелевшие фрагменты ничтожны по сравнению с исчезнувшим целым, чей объем складывается из предположений. Дедукция и экстраполяция – вот что требуется исследователю их творчества.
Особый случай художницы Ксении Эрнестовны Левашовой-Стюнкель (1885–1961) состоит в том, что она, будучи одаренной также в области литературы, оставила нам объемные мемуарные записки. К профессиональному сожалению искусствоведа, они имеют бытийно-историческую направленность, чрезвычайно любопытную, но не восполняющую недостаток информации о ее жизни в искусстве. Однако благодаря этим запискам мы полноценно можем представить себе ту биографическую основу, с которой переплелась судьба художницы Ксении Левашовой.
Мемуары начинаются с года рождения их автора, что дает повод осмотреться вокруг и заглянуть в соседние даты. На год раньше нашей героини родились Зинаида Серебрякова, Мария Васильева и Софья Дымшиц-Толстая. На год позже – Надежда Удальцова, Ольга Розанова, Варвара Бубнова и Баладина Клоссовска[1]. Ровесница Ксении Левашовой – Соня Делоне. Перечисленные имена современниц находятся на самых разных строчках умозрительного рейтинга знаменитых художниц, от всемирно известных мастеров до тех, кто предпочел быть музой гения. Какое место история оставила среди них для Левашовой? Этот вопрос представляется и преждевременным, и надуманным. Задача исследователя состоит не в том, чтобы просчитать чей-либо индекс, по определению непостоянный и спекулятивный, а постараться увидеть картину мира творца в возможной полноте и создать у читателя представление о тех свойствах и качествах, которые формировали личность художника и человека. Стоит ли вообще сводить эту, как и любую другую биографию к ракурсу «жизнь в искусстве»? Жизнь всегда больше, чем искусство, и масштаб дарования художника эту соподчиненность не отменяет. Пожалуй, стоит повременить с ответом на сущностный вопрос до финальной части этой статьи.
Советский лингвист Г. Винокур отмечал: «Весь контекст социальной действительности в ее исчерпывающей полноте – вот тот матерьял, из которого история лепит биографию»[2]. Биографически-историческая канва для рассказа о художнице Ксении Левашовой необходима как естественный фундамент творчества, это ресурс глубокого залегания, без такового не обойтись «всякий раз, когда роль реального основания в структуре поэтического произведения играет факт биографии, историческая дата, входящая в историю личной жизни»[3].
Все прорастает из детства: «Появление няни в нашей детской жизни было большим событием. Во-первых, няня приехала и привезла с собой большой сундук „добра“. И мы с замиранием сердца ждали, когда же откроется эта кладовая. Сундук поместили в коридоре, а там не было света, и когда няне понадобилось достать ковровое платье, сундук выдвинули в детскую, и няня подняла крышку. А на крышке было наклеено столько замечательных картинок, сколько нам не приходилось встречать ни в одной книжке». Это воспоминание относится к 1895 году, когда Ксении минуло десять лет – период осознанного, «зрелого» детства.
