Художник Роберт Фальк, ровесник Левашовой, вспоминал, что первыми острыми эстетическими впечатлениями был обязан кухарке, к которой сильно привязался. Благодаря ей мальчик «познакомился с первой коллекцией живописи: на внутренней стороне крышки ее сундучка, где она бережно хранила все свое имущество, были наклеены пестрые лубочные картинки, обертка от туалетного мыла, рекламные этикетки»[4] – очевидно, что это не два частных случая, а те универсальные визуальные зацепки, которые оставляли след на многих и многих детях, исподволь формируя в них будущие намерения и даже соблазны художественных рисков. Синдром коллажа в 1910-х – 1920-х как принципа художественного мышления формировался и такими бытовыми, глубинными течениями, как «кухаркины сундучки». Да и любовь к народному маргинальному искусству органически возникала у тех художников-собирателей, что взрослели в окружении вывесок, лубков и ковровых набоек конца XIX века. Фальк отмечал, что долго изживал эти впечатления, сильно повлиявшие на его живопись интенсивностью цветов и резкими графичными контурами. Можем предположить, что и на девочку Ксению воздействие таких картинок и даже, что важнее, коллажного принципа их соединения было продолжительным и глубоким и в будущем неотрефлексированно отражалось на методах творчества, заставляя вновь и вновь соединять цветные лоскутки в живописные композиции.
Мемуары Ксении Левашовой – яркие, полные точных и выпуклых деталей, порой обескураживающие читателя подробностями – содержат не так много мест, в которых есть авторские акценты, отметки для самой себя, не для других, те моменты, которые называются в психологии пунктум, глубоко воздействуют и формируют личность на всех этапах жизни. Акцентированное, острое чувство ответственности за других, не родных, но близких, точнее даже так: ближних своих. Например, рассказ о пожаре в нижнем этаже дома, где был склад москательных товаров: «Рабочий хотел выкатить бочку, а то неминуемо был бы взрыв, загорелся сам: живой факел катался по снегу <…> Через несколько дней он умер в больнице. На всю жизнь этот тяжелый случай оставил в душе моей какой-то укор, какую-то виноватость всех, кто жил в нашем доме. Мне казалось, что мы все не сделали того, что должны были сделать! Может, это все не так, но ощущение чего-то невыполненного не покидало меня всю жизнь». Ощущение невыполненного как важнейшая мера своего пути навсегда закрепилось среди нравственных императивов автора воспоминаний.
Один из важных эпизодов: Жоржик (младший брат Ксении Георгий), гимназист III класса, носился с другими мальчишками по плотам, когда вдруг плоты раздвинулись и мальчик провалился. Его успели мгновенно подхватить за шинель и вытащить, а плоты тут же сомкнулись вновь. Это было словно знаком будущего поворота судьбы. В 1928-м, по итогам «Шахтинского дела» – первого инсценированного процесса о контрреволюционном заговоре и вредительстве в горнорудной промышленности, Борис поверит в виновность подсудимых, а Георгий будет безуспешно разубеждать его и, не найдя поддержки, в одиночку покинет советскую Россию – рука провидения снова вытащит его вовремя. Так он избежит того пути, которым прошел старший брат: арест осенью 1930 как якобы участника «Промпартии», приговор к расстрелу с заменой на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Из лагеря, где он работал инженером-электриком, Борис писал жене: «…судьба личности такая мелочь, что о ней не приходится много говорить. Нельзя в вихре таких событий хныкать о себе. Я считаю, что я в вихре этих событий, как песчинка, попал в общий смерч и должен быть счастлив, что физически уцелел и могу снова наблюдать жизнь, и хотя за решеткой, но помогать строительству… А обстановка для работы есть, и мы работаем усердно». Неожиданно вскоре Борис был амнистирован и отправлен работать главным инженером Донэнерго. В сентябре 1937-го был вновь арестован, осужден и по приговору расстрелян.
