Поутру мы пошли оба к нашему благодетелю благодарить его. Я, вошедши к нему в кабинет, хотела благодарить, но рыдание прервало слова мои. Он встал, обнял меня и назвал самым приятным именем: «Дочь моя и друг мой Сколько сердце мое желает тебе добра и спокойствия, это видит мой Спаситель. Твое спокойствие тесно сопряжено с собственным моим спокойствием; сердце мое открыто для тебя, пусть и твое будет таково! Ежели я буду столько счастлив, что ты будешь во мне видеть друга и отца и будешь открывать мне твое сердце, — я буду сколько можно облегчать грусть твою и разделять с тобою, и советы мои будут тебе, может быть, полезны». Оборотясь к мужу моему, сказал: «Ты, мой друг, также для меня дорог, и я уверен, что ты меня любишь. От тебя требую, чтоб ты со мной был всякий день. Я не думаю, чтоб жена твоя была недовольна тем, что ты часто будешь ее оставлять одну. Я в ней уверен, что она не будет в скуке, потому что у ней есть занятия. А ежели ей будет когда скучно, то и она может с нами делить время. Ее же ваши подчиненные очень любят, это я знаю, то она одна не будет, — они ее не оставят. Да, она столько счастлива, что все ей радуются и хотят с ней быть, только б она захотела».
Итак, мы начали жить в новом своем жилище, но не было у меня спокойствия. Муж мой час от часу делался хуже в своем поведении, но я ему ничего никогда не говорила. Мать моя была уж слепа, то я старалась и от нее скрыть, но она часто слыхала, что я плачу, и спрашивала меня: «Что тебе, мой друг, сделалось, что ты всегда плачешь; хоть я не вижу, но слышу и по ночам слезы твои; скорбит сердце мое, но помочь тебе не могу. Бывши с глазами, я могла тебя спасать от многого, но теперь сама насилу таскаюсь. Молись Господу и не отчаивайся: Он тебя не оставит. Ты, может быть, сими жестокими опытами приготовляешься к чему-нибудь важному, только умей все сие вытерпеть с покорностью!» И после сего разговору скоро очень сделался с ней удар, и в сутки скончалась. И я с ней потеряла последнюю мою отраду и спокойствие. Муж мой чрезвычайно плакал, а я о себе уж и говорить не могу: я точно была как помешанная. Все шесть недель муж мой грустил очень, после начал забывать, и от скуки, еще в нем остававшейся, препровождал время с девками, сказывавшись благодетелю своему больным. А я часто ухаживала к моему доброму отцу, но не могла всего того сказать, что он делал, — стыд мне запрещал, но он знал от посторонних людей еще больше, нежели я думала. Сколько раз говаривал ему, но он отвечал, что «я ее очень люблю, и она жаловаться на меня не может», и мне очень много доставалось самых грубых выговоров. Сколько я ни уверяла его, что я никогда и никому об нем здесь не говорю, но он не верил, и наконец все знали мою жизнь и, кроме сожаления, ничем мне помочь не могли. Но я истинно никогда не жаловалась никому, потому что помочь мне никто не мог, а старалась еще скрыть и быть сколько можно веселее, зная, что горестная физиономия не может никому быть приятна, и я боялась, чтоб мной скучать не стали; только изливала мою горесть отцу моему и благодетелю, и то редко, когда не могу уж и лицо показать веселое, невольно вырываются вздохи и слезы выступают на глаза, — тогда только складывала с сердца моего тягость гнетущей меня горести. Но что он мог мне сделать, какую подать помощь страждущей, кроме сожаления обо мне? И часто плакал со мной, уговаривал терпеть и повиноваться воле Божией: «Немудрено, мой друг, любить доброго мужа, но умей любить и уважать такого, каков у тебя. Терпение твое не останется без награждения, — молись Иисусу распятому, чтоб Он сохранил тебя от всех искушений. Не поверяй тайны сердца твоего мужчине, который может сим случаем воспользоваться. Ежели кто осмелится при тебе говорить дурно о твоем муже, то запрети и вступись за него, и покажи, что ты ничему не веришь, что об нем говорят; самым этим ты заслужишь к себе уважение и остановишь самого дерзкого мужчину сделать тебе малейший вид неблагопристойности». Муж мой не мог меня ничем укорить, — мое поведение и невинность защищали меня. Наконец он стал со мной гораздо ласковее обходиться, и продолжалось сие довольно долго. Сделался он нездоров; я одна сидела с ним вечером; он очень показался мне горек, я спросила у него:
— Что тебя беспокоит: болезнь твоя или что-нибудь другое?
— Я становлюсь слаб; детей у нас нет; деревнишки, которые у меня есть, — мои родные у тебя возьмут, — с чем ты останешься? Меня это чрезвычайно огорчает!
— Поздно, мой друг, начал ты об этом мыслить; помочь теперь нечем. Не беспокойся, я останусь богата и ничуть не бедна; совесть моя чиста пред Богом и ничем меня не укоряет; против тебя — тоже невиновна; любима всеми не по заслугам моим, — и это все по милости Деятеля всех благ. Имею сии сокровища, чего ж мне более желать? Он меня сохранял и защищал до самой сей минуты, за что же Он меня и впредь не помилует? Только б я Его не оставила, а Он никогда не оставляет тех, которые к Нему прибегают, а у меня, кроме Его, — другого помощника нет!
Он посмотрел на меня с усмешкой и спросил: