— Здравствуйте, Лиди, — сказал Званинцев за стулом молодой девушки… — Я вам принес конфект… жаль, что не мог найти порядочной игрушки.
— Игрушки? — и девочка с досадою надула губки.
— Вы заметно хорошеете, — сказал он холодно. — Какие у вас славные локоны! Дайте мне поцеловать один. — И, не ожидая позволения, он уже наклонялся к ее головке.
Лидия вскочила с живым смехом и порхнула в другой угол. Он пошел за нею. Севского рвала досада и бешенсто.
— Послушайте, Лиди, — спросил Званинцев, — долго ли вы будете дурачить барона?
— Знаете ли? — отвечала она с детской доверчивостью. — Он сегодня предлагал мне руку и сердце.
— Право? и что же вы?
— Фи!
— Чего же вам надо?
И в Лидию вонзился взгляд тигра.
Она потупилась и отвечала робко:
— Не знаю.
— Дитя вы, — сказал беззаботно Званинцев.
— Отчего вы зовете меня дитею? — с досадою спросила Лидия.
— Оттого, что вы дитя, и притом мое любимое дитя. Лидия захохотала.
В другом углу Севский особенно торжественным тоном говорил Александру Ивановичу:
— Вы говорили, что меня любите?
— Да.
— И потому я могу требовать от вас услуги?
— Всегда.
— Я говорю это потому, что, быть может, вы мне будете нужны.
— Эх, вы, ребенок, ребенок, — говорил, грустно качая головою, Александр Иваныч, — я знаю, о чем вы будете просить меня.
— Знаете?
— Да… ну да что ж, впрочем? Ведь надо же вам когда-нибудь умереть? Не лучше ли даже умереть, пока вы молоды, пока вы еще не сделались подлецом. Я ваш.
— Хорошо, — сказал Севский, пожав крепко его руку. — Быть может, придет минута, когда я вам напомню об этом.
. . . . . . . . . .
Было уже три часа утра, когда Лидия вошла в свою тесную, низенькую, бедную комнату.
Она была утомлена и задумчива. О чем она думала? О том ли, отчего рано уехал Севский, о том ли, отчего Званинцев играл в этот вечер менее обыкновенного?
Не знаю. Знаю одно только, что она совсем почти забыла о письме Севского.
Ей беспрестанно мерещился то мягкий, то пронзительный взгляд, полунасмешливая, полустрастная речь — этот гордый, высокий человек, равнодушно бросивший на стол проигранные им в банк три тысячи и тотчас же обратившийся к ней с веселою шуткою.
Не раздеваясь, села она на кровать и, опершись локтем на подушку, склонилась головой на руку.
Она была утомлена, но ей не хотелось спать.
Медленно расстегнула она спензер, из-под мыска выпала записка.
Она вздрогнула.
Она вспомнила — и с жадным любопытством дочерей Евы разорвала конверт.
Она читала.
Письмо было глупо, но искренно. Что-то похожее на чувство, на первое чувство мелькало на лице девочки.
Но она дочла до того места, где говорилось о Званиндеве.
Щеки ее вспыхнули самолюбивым румянцем.
Стало быть, этот человек, так глубоко презирающий все и всех, тоже человек, как и все другие.
Да… но зачем он смотрит на нее, как на ребенка?
Лидия была дитя, но дитя, созданное из ума и расчета. Да и не виновата была она, бедная девушка: вокруг нее все дышало расчетом, все было взвешено и продано, и если до сих пор еще не была продана она, то, вероятно, оттого, что на нее рассчитывали больше, чем на собственную честь и совесть.
И она знала это.
Но, подчиненная силе, она бессознательно, может быть, думала, что имеет полное право защищаться своим оружием — хитростию.
И в ней рано развилось это змеиное свойство, развилось на счет всех других.
Бессознательно она, может быть, так же презирала все, как сам Званинцев.
Она еще никого не любила.
Она была самолюбива — и в молодом, милом, умном Севском привыкла видеть мужа, который введет ее в иную жизнь; мечты об этой жизни, порядочной, быть может, блестящей, — ее сильно тревожили.
И только.
Она была холодна, она была опытна не по летам.
Она была воспитана чухонкой да хламом книг, который ей отовсюду таскали игроки, сбиравшиеся у отца.
Читатель может судить, каковы были эти книги…
Странная смесь ума и невежества, простоты и кокетства была в голове бедной девочки.
Будущее ее было безотрадно… и в нем также видела она такой же расчет, хотя, может быть, в иной сфере.
И в первый раз, почувствовала она в этот вечер обаяние бархатного взгляда, обаяние силы, которая, казалось, ее сжигала.
Но она была самолюбива.
Он должен быть у моих ног, — думала она.
И от этой мысли ее мучила бессонница…
Утренняя заря облила комнату… Лидия заснула.
Она была дивно прекрасна, разметавшаяся, освещенная розовым светом . . . . . . . . . .
В эту ночь Антоша, как называл его Сапогов, или Антон Петрович Позвонцов, губернский секретарь, уволенный от службы за неспособностию, как значилось в его формулярном списке, ночевал на Крестовском острове под кустами.
Случилось это очень просто.
Он выехал с Сапоговым в его коляске, но Сапогов не рассудил ночевать дома и ссадил своего друга посередине улицы;
Антоша пошел очень равнодушно дальше, дальше и все дальше, наконец он дошел до Адмиралтейского бульвара и рассудил было ночевать на одной из его скамеек, но вспомнил, что полиция встает довольно рано.
И он спокойно шел, куда глаза глядят, — и так же спокойно лег под кустами Крестовского.
