Я села по другую сторону и также старалась удержать Герцена, целовала ему руки. Он смотрел на всё равнодушно.
Наташа не знала еще, что означает желание уйти… Когда она встала и вышла на минуту из комнаты, то Александр Иванович сказал твердо:
– Ну, Натали, не удерживай меня более, пусти....
– Куда же ты хочешь идти? – спросила я.
– Я хочу уехать отсюда, – отвечал он.
– Подождем, мой друг, до утра, – отвечала я. – Ольга и Лиза еще спят, а как проснутся, мы поедем все вместе.
– Нет, – возразил он, – до утра мне ждать нельзя. Да и зачем брать Лизу? Ведь мы никуда не едем. Пусти же меня.
– Нет, одного не пущу, возьми и меня с собой, – сказала я.
– Дай руку, если хочешь. Пойдем и предстанем перед судом Господа.
Когда бред усиливался, он кричал кому-то вверх:
– Monsieur, arrêtez l'omnibus, je vous en prie, ou une voiture â quatre places. Pardon, madame, que je ne me lève pas, j'ai des jambes rhumatismales. Pouvons-nous profiter de votre voiture, monsieur, cela ne vous fâche pas?89 Пусти меня, Натали, никто не хочет приехать последним.
– Подождем Лизу, – сказала я.
– Нет, не удерживайте меня. Я боюсь, чтобы Ольга и Мейзенбуг не сделали скандала, тогда весь Париж узнает, им нечем будет платить. Надо поскорее взять омнибус… – И он закричал сильным голосом: – Arrêtez-vous pavillon Rohan 24990! – a потом продолжал разговор с каким-то господином, сидящим наверху: – Monsieur, me voyez-vous de lé haut, moi je vous vois très-bien d'ici91. Какие огромные агенты теперь, я давно его знаю, ездил с ним в омнибусе.
Затем он стал просить шляпу. Я отвечала, что шляпа в шкафу. Тогда он стал собирать одеяло и придавать ему форму шляпы. Руки у него дрожали, и он передал мне одеяло, говоря:
– Натали, держи. Я возьму наши вещи, и пойдем. Возьмем с собою Тату. Я готов.
Затем Герцен опять требовал омнибус или карету. Дыхание становилось всё труднее и труднее, слова менее ясны, скоро он перестал говорить.
Время было за полночь.
Вероятно, жажда его мучила: он несколько раз хотел взять в рот одеяло. Я поняла, что он хочет пить, и сказала Тате:
– Дай ему выпить с ложечки.
Раза два он взял охотно, потом не мог или не хотел. Он дышал всё тяжелее. Моно помог положить его повыше, чтобы легче было дышать. Затем позвали Ольгу и Лизу, которые также спать не могли.
Все стали кругом его кровати; Тата держала его левую руку. Взоры Александра были обращены на нее. Я держала его другую руку. Ольга и Лиза стояли возле кровати за Татой, Мейзенбуг позади, а Моно у ног. Пробило два часа. Дыхание становилось реже. Тата попробовала дать ему пить, но я сделала ей знак не тревожить его. Дышал он всё тише. Наконец наступила та страшная тишина, которую слышно. Все молчали, как будто боясь нарушить ее.
– C’est fini, – сказал Моно.
Дети выбежали в другую комнату. Моно подвел ко мне мою дочь. Я погладила ее по голове и поцеловала. Я думала о Тате и как будто забыла обо всех, потом вскрикнула:
– Герцен умер! Герцен умер!
Слова эти казались мне дики, я к ним прислушивалась. Потом обняла Лизу и сказала:
– И навсегда мы одни.
Тата бросилась к нам, обняла нас и сказала:
– Я никогда с вами не расстанусь!
Тридцатого декабря 1913 года тихо и безболезненно скончалась в усадьбе Пензенской губернии, восьмидесяти четырех лет от роду, Наталия Алексеевна Огарева, вдова Огарева и Герцена. Ее имя и личность не должны быть забыты не только потому, что она играла видную роль в жизни этих двух деятелей, но и потому, что она сама была замечательной женщиной.
