На этот раз мы не торопились. Напротив, мы ехали очень медленно и останавливались несколько раз для отдыха. В Генуе провели день. Помню, что тогда Герцен писал во Флоренцию и сказал мне: «Что же написать Ольге с Мальвидой? Звать в Париж или уж оставить их в Италии? Им так не хочется отсюда ехать!» Но я советовала их звать, потому что видела, что еще нужна больной, а Герцен, так сильно огорченный и потрясенный, не был в состоянии заниматься моей дочерью. С больной он тоже не мог быть: ее расстроенные нервы не выносили звучного голоса отца.
Мы останавливались в Ницце дня на два, потом передохнули в Лионе и, наконец, доехали до Парижа, где поместились в
Семнадцатого января 1870 года, в пятницу, во время завтрака, пришел Тургенев. О нем доложили Герцену, которому это показалось неприятным, может быть, потому, что во время завтрака. Я поняла это и сказала, что пойду принять его и потом приведу к Александру Ивановичу. Тургенев был очень весел и мил, и Герцен оживился. Затем все перешли в салон, куда пришел и Евгений Иванович Рагозин. Вскоре Герцен вызвал Тургенева в свою комнату, где, проговорив с ним несколько минут, рассказал о статье, вышедшей против него в «Голосе». Тургенев шутил и говорил, что пишет теперь по-немецки, но когда переводят то, что он напишет, Краевский возвращает перевод, потому что не довольно дурно переведено! Они много смеялись. Уходя, Тургенев спросил Герцена:
– Ты бываешь дома по вечерам?
– Всегда, – отвечал Герцен.
– Ну так завтра вечером я приду к тебе.
Перед обедом все разошлись, а Герцен вышел со мной на улицу: мне нужно было зайти проститься с Рагозиными. Мы вышли вместе в последний раз. Герцен желал, чтобы я съездила к Левицким, и сказал: «Возьми карету и поезжай, это будет скорее».
Мне показалось, что до Рагозиных близко. Я пошла пешком и действительно потеряла много времени, засиделась у Рагозиных и домой вернулась только к обеду.
Первый вопрос Герцена был:
– Была ли ты у Левицких?
– Не успела, завтра непременно поеду, – отвечала я. Вечером, как всегда, Герцен вышел читать газеты.
Когда он возвратился, все уже разошлись по своим комнатам, было около десяти часов с половиной.
– Все наши уже разошлись, – сказал он, – а мне что-то нехорошо, всё колет бок. Я для того и прошелся, чтоб расходиться, да не помогло. Пора ложиться спать. Дай мне немного коньяку, – сказал он мне.
Я подала ему рюмку. Он выпил и сказал, что озноб стал проходить.
– Теперь хотелось бы покурить, – сказал он, – но так дрожу, что не могу набить трубки.
– А я разве не сумею?.. – сказала я.
Взяла трубку, вычистила ее, продула, набила, даже закурила сама и подала ему. Он остался очень доволен и попросил меня идти спать.
Я прилегла одетая на свою кровать; предчувствие, внутренняя тревога не давали мне заснуть; ночью я слышала, что он стонет и ворочается. Я беспрестанно вставала, подходила к его двери, а иногда входила в его комнату. Увидев меня, он жаловался, что не может спать; бок сильно болел, и ноги ломило нестерпимо. Я разбудила нашу горничную Эрминию (итальянку) и с ее помощью сделала горчичники и приложила сначала к боку, потом к одной ноге, но к другой Герцен ни за что не согласился.
Боль стала уменьшаться, но затем начались сильный жар и бред. Александр Иванович то говорил громко, то стонал. Встревоженная его положением, я едва могла дождаться утра. Как только стало рассветать, я зашла к Ольге и попросила ее немедленно отнести телеграмму к Шарко. Последний должен был приехать к нам в пять часов вечера, но, видя положение, я боялась так долго ждать.
Шарко приехал в одиннадцать часов утра. Герцен ему чрезвычайно обрадовался и рассказал всё, что чувствовал. Шарко попросил меня подержать больному руки, а сам стал выслушивать ему грудь.
– До сих пор ничего не слышно, – сказал Шарко. – Впрочем, в первые дни болезни оскультация мало дает. Надобно тотчас же поставить ему вантузы и давать прописанный мною сироп. Я заеду опять вечером.
Александру Ивановичу поставили банки, как велел Шарко, а вечером он опять приехал.
Между прочим доктору рассказали и о старой болезни Герцена, но Шарко перебил рассказ, заметив:
– Да у меня у самого диабет. Это мы будем после лечить.
Однако попросил приготовить ему стклянку для анализа и с этого дня постоянно брал по две стклянки в день.
На другое утро Шарко опять выслушал грудь больного и сказал:
– Надобно опять ставить вантузы. У вас воспаление в левом легком, но это не важно. Воспалено самое маленькое место.
