Мне очень памятен разговор, который тогда завязался. Обращаясь к Герцену, Гарибальди сказал: «Мне так хорошо здесь, так отрадно, сегодня особенно, я так счастлив с приезда в Англию, вообще мне так хорошо, что я боюсь. Мне страшно, потому что такое настроение духа уже два раза в моей жизни сменялось на очень мрачное: так было перед кончиной моей жены Аниты, а потом перед кончиной матери, вы помните, Герцен? Подумайте, приезжаю в Англию, и вдруг этот неслыханный прием! И кто же! Английский народ, которого считают холодным; и он так принимал меня, простого рыбака, моряка. Я понимаю, что это незаслуженно; но после этого всего надо ожидать чего-нибудь тяжелого, а то человек забудется, сойдет от всего этого с ума…»
Это предчувствие не обмануло старого вождя. Едва он успел возвратиться в Лондон, как услышал ответ английского правительства. Гарибальди позволяли принять четыре или пять приглашений, не более: находили, что здоровье генерала не позволяет ему так много разъезжать.
– Но я чувствую себя хорошо как никогда, – отвечал удивленный Гарибальди.
– Нет, генерал, вы заблуждаетесь, – возразил знаменитый врач, присланный от премьер-министра, – вам хуже, – прибавил он тихо, почтительно наклоняясь.
Гарибальди задумался; помолчав, он сказал:
– Если я не могу принять всех приглашений, я не приму никаких и готов уехать завтра же обратно.
– Нет, нет, этого не желают, надо пробыть еще несколько дней, уехать так поспешно неловко, – сказал медик.
И Гарибальди подчинился этому требованию и согласился остаться. Опять с утра играла музыка, являлись визитами неутомимые лорды и леди; Гарибальди по-прежнему поднимался со своего места и кланялся; но его светлое настроение уже отлетело навсегда; он остался на несколько дней, но это уже был не Гарибальди, а автомат.
Газеты были наполнены известиями о плохом состоянии здоровья героя и о его скором отъезде на Капреру. Английский народ ловко обманули. Узнали ли бедные англичане хоть когда-нибудь, как их любимец, дорогой гость Англии, дорожил именно их любовью, их призывом, и о том, как герою не позволили отдаться этому чувству счастия? Мрачный, задумчивый, Гарибальди оставил Англию, закутанную в непроницаемые туманы, и возвратился на свой маленький остров, облитый теплыми лучами южного солнца. Прощаясь с Герценом на дебаркадере, Гарибальди сказал ему: «Приезжайте ко мне в гости с семьей, это будет отлично».
Посещение Гарибальди не принесло всех плодов, ожидаемых мадзинистами. Правда, английская аристократия хотела собрать большой капитал и купить землю на Капрере, чтоб весь остров принадлежал Гарибальди и впоследствии его сыновьям. Но старый вождь, благодаря за предложение, отказался от такого царского подарка. «Не в богатстве будет их счастие, – сказал он. – Я приму ваше пожертвование, если вы дадите сумму на нужды нашей матери-Италии». Но аристократия, боясь революционного духа, наотрез отказалась исполнить желание чтимого гостя.
Вскоре после отъезда Гарибальди из Англии Герцен, пробегая по обыкновению газеты поутру, сказал мне: «Вот новость! Твой дядя Павел Алексеевич скончался после трехдневной болезни: разрыв сердца».
Эта весть меня поразила: слышать это как газетную новость! Я не только жалела дядю, которого любила и уважала и про которого знала, что деятельность его не бесплодна, но я особенно жалела о моем отце, который горячо любил брата и терял в нем друга. Я не могла думать без ужаса о его горе и, вместе с тем суеверная, может быть, мысль овладела мной. Вот смерть постучалась к нам; теперь надо ждать еще и еще ударов, так было в нашей семье, так бывает обыкновенно…
В подтверждение горестной вести получены были наконец письма от моего отца и от тети Марьи Алексеевны. Она рассказывала о быстром ходе болезни, о том, что после кончины дяди не на что было хоронить его. Так как жалованье взяли вперед, вдова его Елизавета Ивановна Тучкова возвратила деньги в казну. Тогда Москва показала, как она умела ценить службу и попечение своего бескорыстного генерал-губернатора (вероятно, Москва не часто бывала избалована такими преданными личностями, как дядя). Город собрал большую сумму (не помню цифры), из которой сделали похороны, поставили памятник, а из остатков соорудили нетленный памятник: две стипендии в Московском университете, именуемые «тучковскими».
Мы были еще в Теддингтоне, когда в августе или в сентябре нас навестил Альфред Таландье, приятель Герцена и горячий ого поклонник. Таландье жил в Лондоне уроками музыки, французского языка, литературы и истории. Но он скучал среди праздных французских эмигрантов и стал искать кафедры, тем более что женился, имел уже маленькую дочку, а уроков было недостаточно для семейной обстановки. После многих хлопот и, кажется, при содействии Герцена, он получил наконец место преподавателя французского языка и литературы в военном учебном заведении в Сандгорсте.
