Иногда Таландье брал отпуск и посвящал всё свободное время Герцену, которого любил более всех в Лондоне. Помню, что в этот приезд мы гуляли с ним в поле. Дети мои рвали весело ежевику, покрывавшую сплошными ягодами живую изгородь, а мы, бредя по дороге, беседовали обо всем, что произошло в его отсутствие. Я рассказала ему о своей утрате, говорила, что не могу преодолеть в себе какого-то чувства опасения за близких, и спросила, что он думает об этом. Вместо того чтобы меня успокоить, Таландье согласился со мной. По его словам, несчастье редко бывает без повторений. Мы повернули и тихо пошли к дому; дети весело бежали за нами. Впоследствии я не раз вспоминала эту прогулку, этот разговор.
После годового пребывания в Теддингтоне мы провели лето у моря в Борнмуте. Туда приехала Мальвида фон Мейзенбуг с дочерьми Герцена. Тут в последний раз в Англии мы собрались все; но об этом пребывании ничего не могу передать, потому что не было ничего общественно интересного. Вкусив жизни в Италии, ни Мальвида, ни дети не хотели слышать о какой-нибудь перемене. Иногда Герцен ездил к ним в Италию на месяц или на два; его мечта была, чтобы сын его женился на образованной девушке и сестры могли жить с братом, но этой мечте не суждено было осуществиться.
По возвращении в Лондон Герцен стал подумывать о перенесении типографии в Женеву, то есть о переезде на континент. С Польского восстания «Колокол» не расходился по-прежнему; из России присылалось меньше рукописей, чем бывало. Это огорчало Герцена. «Мы стары, – говорил он, – нигилисты считают нас за реакционеров, пора честь знать, пора заняться какой-нибудь большой работой». Но Огарев не унывал. Он думал, что в Швейцарии будет больше приезжих русских и дело типографии опять закипит.
Пока Герцен и Огарев приводили в порядок дела, готовясь к отъезду, я поехала в Париж с детьми, думая, что туда моим родным легче приехать из России для свидания со мной. Я не боялась парижского климата для детей, полагая, что Париж и Лондон почти одинаковы в санитарном отношении.
Тут разразился над моей головой такой удар, от которого я долго не могла опомниться; в продолжение нескольких лет я всё переезжала с места на место и нигде не могла успокоиться70.
Пятнадцатого декабря 1864 года, в полночь, Герцен и Огарев в сопровождении посторонних личностей, на которых я в то время не обратила никакого внимания, усадили меня с дочерью в вагон поезда, отправлявшегося из Парижа на юг. Мы ехали в Монпелье. Иные из провожающих поручали нас кондуктору, другие подавали мне рекомендательные письма к докторам и к разным особам.
С тяжелым сердцем, подчиняясь необходимости, я пускалась в дальний путь одна с ребенком; но я знала, что Герцен не мог нас сопровождать. Он обещал скоро присоединиться к нам в Монпелье. Доктора настаивали, чтобы мы как можно скорее удалились из Парижа, где свирепствовали смертельные горловые болезни. Известный писатель и журналист Эмиль Жирарден потерял тогда от этой болезни единственную дочь, которая была одних лет с моей.
В самом деле, мы вскоре дождались в Монпелье приезда Герцена. Пользовавший нас доктор Косте, увидав Герцена, просиял от восхищения. Через несколько дней он повел вечером Герцена в «Cercle démocratique»71: там многие желали с ним познакомиться, горячо жали ему руки, говорили о его сочинениях. Возвратившись домой и рассказывая об этом теплом приеме, Герцен был очень тронут; в самом деле, во Франции он пользовался большой популярностью как на юге, так и на севере, среди всех классов населения.
Из Монпелье Герцен ездил в Женеву и, встретившись там с сыном, вернулся с ним в Монпелье. Александр Александрович пробыл со мной дня два и возвратился во Флоренцию.
В конце зимы мы поехали в Канн, а оттуда опять в Ниццу. В Канне мы познакомились с доктором Бернатским, нам его рекомендовали в гостинице, когда моя дочь захворала немного. Бернатский оказался большим поклонником Герцена; он был польский эмигрант, пожилой, жил во Франции с тридцатого года и не охладел в своем патриотизме, хотя жизнь его проходила более среди французов. Он был женат на вдове, которая умерла, оставив ему своего сына на воспитание. Герцен видел всю эту обстановку; трудно жилось широкой славянской натуре в узкой мещанской среде французских буржуа. Бернатский вырастил и наконец женил этого чужого сына, и вся любовь его перешла к внукам.
