1881 года Первый листок (Посвящено друзьям) Уединение любя, Чиж робкий на заре чирикал про себя, Не для того, чтобы похвал хотелось, И не за что; так как-то пелось!2 Вы желали, любезные друзья мои, чтоб я решилась наконец написать то, что видела и слышала я на своем веку? Признаюсь, меня побуждает еще писать и то, что в нынешний грамотный век многие сделались писателями записок более или менее занимательных. Все мы теперь грамотные, чем (между нами будь сказано) похвастаться не могу: мне ни на каком языке грамматика не удалась. Перо мое бежит по воле мысли, а Ъ, Ы и проч. остается позади. И так, не взыщите и не обращайте слишком много внимания на слог моей рапсоды3 и грамматическия погрешности. Если станете зевать при чтении, тогда бросьте ея и вспомните, что в 73 года завираться простительно. Не умею говорить я по нынешнему, да и скажу на ушко, об этом я и не забочусь и пишу как пришлось, по старинному, как и прилично моим седым волосам.
A. A. Оленина (A. A. Андро)
Воспоминания
1881 года
Первый листок
(Посвящено друзьям)
Уединение любя,
Чиж робкий на заре чирикал про себя,
Не для того, чтобы похвал хотелось,
И не за что; так как-то пелось!2
Вы желали, любезные друзья мои, чтоб я решилась наконец написать то, что видела и слышала я на своем веку? Признаюсь, меня побуждает еще писать и то, что в нынешний грамотный век многие сделались писателями записок более или менее занимательных. Все мы теперь грамотные, чем (между нами будь сказано) похвастаться не могу: мне ни на каком языке грамматика не удалась. Перо мое бежит по воле мысли, а Ъ, Ы и проч. остается позади. И так, не взыщите и не обращайте слишком много внимания на слог моей рапсоды3 и грамматическия погрешности. Если станете зевать при чтении, тогда бросьте ея и вспомните, что в 73 года завираться простительно. Не умею говорить я по нынешнему, да и скажу на ушко, об этом я и не забочусь и пишу как пришлось, по старинному, как и прилично моим седым волосам.
Семейные дела избраннаго какого-нибудь кружка не могут быть одинаково интересны для всякаго, а потому, если я и буду говорить de mes grands parents (дедушках и бабушках), то только для того, чтоб показать, насколько их нравы и обычаи отличались от современных нам.
Начинаю повествование свое с деда моего, Николая Яковлевича Оленина5, который умер еще до моего рождения, и которого я знала <лишь> по разсказам моей матушки, за человека добрейшаго и тихаго нрава. Не то была бабушка моя, урожденная княжна Волхонская6, сестра князя Григория Семеновича Волхонскаго7. Я не могу простить ей всего того, что она выдумывала, чтобы мучить и унижать моего отца, а впоследствии его жену, мою добрейшую и умнейшую мать, которую весь Петербург во всех различных слоях общества любил и почитал, но бабушка по неукротимому своему нраву широко пользовалась всеми дозволенными в то время невозможными причудами8. До чего простиралась ея злость. Она отказала свое благопр<иобретенное> имение по духовной своим двум племянникам Сергею и Никите Волк<онским> в ущерб родн<ому> св<оему> сыну, моему отцу. Волк<онские> это имение по смерти отца возвратили батюшке.9 [С ней познакомится читатель после.] Живо представляется мне в памяти дядя моего отца князь Григорий Семенович со всеми его странностями, которые производили во мне более страх, чем смех. Он часто приезжал, или лучше сказать, прибегал к нам при двадцати и более градусах мороза в одном фланелевом костюме и вдобавок без фуражки (а он был ранен в голову). Подобными выходками он корчил из себя Суворова с его всевозможными причудами. Едучи однажды верхом, рядом с фельдмаршалом, князь Григорий Семенович гарцовал на седле и, чтоб перегнать своего спутника, пустил лошадь во весь карьер и свалился. Суворов тотчас подъехал к нему, помог встать и, удержав лошадь за узду, сказал: "Эх, князь, вы себе шею сломите, а все таки Суворова не догоните!" Князь Григорий Семенович был единственный брат шести княжен, которыя любили его до обожания.
Первая из этих княжен была замужем за Римским-Корсаковым10, вторая за дедом моим Олениным, третья за Мамоновым-Дмитриевым11, четвертая за Мухановым12, пятая за Хрущовым13, а меньшая умерла в девах14, убитая лошадьми. Две старшие резко отличались от других своими странностями и тем самым вполне доказывают, насколько мы опередили их как по воспитанию, так и по образу жизни.
Римская-Корсакова была почитаема сестрами своими и не признавала над собой никакой власти, потому что муж ея, добрейший человек, снисходительно относился к ея капризам. Он был аншефом15, участвовал с Суворовым в польской войне и оставался на Литве несколько лет командующим войсками16.
Жена его была неимоверной скупости: нередко занималась она продажею офицерам нюхательнаго табаку с примесью золы и даже хвасталась этим перед матушкой моей, приехавшей навестить ея в первый раз после свадьбы своей. Разговоры хозяйки касались большею частию расходов по хозяйству, которое она ставила всем в пример, и так как матушка моя вступала в новую жизнь, она считала необходимым показать ей свои расходныя книги, приговаривая: "Вы ведь наживаться не умеете, так вот учитесь". Под заглавием: "Приход" стояла статья "Табак". Поясняя написанное, говорит она матушке: вот едет, однажды, знакомый мне офицер в Россию, я и говорю ему: "Не в службу, а в дружбу, привези, батюшка, мне табачку из России, не забудь!" И вот, возвращаясь, он привозит мне несколько фунтов: "Ну, спасибо, батюшка, удружил", Я, бывало, и возьму, да и подсыплю в этот табак золы и продам офицерам по той же цене, за какую купила сама -- вот приход-то таким образом и увеличивается".