В Дрездене жизнь его была самая приятная. Он ходил учиться в артиллерийскую школу и жил в семье одного профессора, у котораго помещалось на квартире еще несколько учеников -- русских. Между ними был некто Львов28, с которым батюшка очень подружился. Семья профессора состояла из жены, матери, нескольких дочерей; все они чрезвычайно любили молодаго русскаго кутилу, веселаго, щедраго, умнаго. Он любил иногда пошутить, но шутки его никогда не выходили из пределов приличия и хорошаго воспитания. В то время все были вольтерианисты, и батюшка ходил, как и другие, в анатомический театр, где обучался анатомии29. [Однажды выкинул он такую шутку, которую, признаюсь, не одобряю. Он принес домой в кармане руку умершей женщины, над которой производили в анатомическом театре гальванические испытания. Когда все добрые немцы смирно и аккуратно уселись по местам и Frau Professor {профессорша -- нем.} пречопорно и важно стала разливать свой Wassersuppe {постный суп -- нем.}, отец преспокойно вынул из кармана руку и положил ея на стол. Нужно было видеть изумление всех! Крик, шум, безпорядок... Вся семья выскочила из-за стола со словами: "abscheulich, Sicherende {ужасно, конец света -- нем.} и проч. Профессор рассердился, вышел из себя, хотел посадить батюшку в карцер, но старушка бабушка, которой он был любимец, выпросила ему прощение.] В Дрездене же развилась в нем любовь ко всему изящному; он выучился прекрасно рисовать, и рисунки его пером в самом деле замечательны верностью и бойкостью30. До самой глубокой старости он вспоминал Дрезден с благодарностью и в преклонных летах не раз говаривал мне: "Когда поедешь за границу, непременно заезжай в Дрезден, поклонись ему, ведь я ему многим обязан". И я свято исполняю поручение это: сколько раз ни была я за границей, всегда заезжала в Дрезден с теплым чувством. Батюшке я сама во многом обязана: от его истиннаго глубокаго знания и мне кое-что перепало. В его разговорах, выборе для меня книг и в кругу незабвенных наших великих [литераторов и артистов] современников: Карамзина, Блудова, Крылова, Гнедича, Пушкина, Вяземскаго, Батюшкова, Глинки, Мицкевича, Уткина, Брюллова, Щедрина31 и прочих, почерпала я все, что было в то время лучшаго. Я собрала в памяти своей столь много великих и прекрасных воспоминаний, что в нынешнее время, когда глаза слабеют [члены не гнутся], и слух изменяет [73 год рождения моего является для меня отрадою и заставляет невольно думать о будущности, которую достигнем только надеждой и верою], они являются для меня отрадою, и я спокойно с надеждой и верой думаю о близкой будущей жизни. Несмотря на мои 73 года сердце еще не окаменело, и чувство к больному мужу, детям, внукам и друзьям все еще, слава Богу, и живо, и горячо! Старость моя, хотя и болезненная, надеюсь, не в тягость другим, и всем этим я обязана -- былому, великому прошедшему. Сижу, иногда, работаю, молчу, а мысли -- одна другую сменяют. Моему воображению представляются то исторические факты, то веселые и умные шутки Крылова и других, то какой-нибудь анекдот, стихи, музыка Глинки, разговоры батюшки с Александром Гумбольдтом, котораго первый визит, после представления Императору Николаю Павловичу, был к моему отцу. Приходят мне также на память наши приютинские праздники, павловские театры у Блудовых, Плещеевых, и звон колоколов, производимый соединением разных голосов и слов -- все это так нас забавляло, что сам отец мой и граф Блудов приходили иногда в такой восторг от удачнаго исполнения, что сами присоединялись к нам, принимали участие во всех играх32 и даже сами звонили в колокола. Поверит ли кто теперь этому? А ведь эти люди были знаменитыми. [<Рукою А. А. Андро:> Но довольно на первый раз: дайте отдохнуть и памяти и сердцу.]
<Приписка рукою А. А. Андро:>
(Князь Волхонской)