Неисправимые пессимисты, они не смотрят в будущее с надеждой и предпочитают видеть впереди одни неприятности. Подняться на борьбу и предотвратить эти неприятности кажется им слишком сложным, поэтому они даже не пытаются; таким образом, убедив себя в тщетности всех усилий, они жалуются и покорно ждут, когда сбудутся все их мрачные пророчества.
Если они начнут решительно действовать, то у них не останется времени на любимое времяпрепровождение — разговоры, пересуды, критику.
За эти несколько месяцев войны общественное мнение кардинально изменилось. Воодушевление спало; никто больше не испытывал потребности объединиться ради общего дела. Огонь, воспламенявший души, погас.
Нашу движущую силу — гигантский проржавевший мотор русского государства — запустили на полную мощность, даже не смазав маслом, не говоря уж о ремонте. А теперь, когда мотор разваливается на части, никто не знал, что делать. Старые и самые надежные из наших правителей стояли в сторонке, покачивая головами. Молодежь, невежественная и полная надежд, торопилась поставить новые рычаги и заменить старые колеса на новые. Но все было бесполезно — двигатель безнадежно устарел.
Русская промышленность во главе с московскими мануфактурщиками, видя неспособность старой государственной машины примениться к современным требованиям, в начале этого лета предлагала последовать примеру Запада и объединиться. Но в этом тоже было мало смысла. Как могли наши слабенькие, недоразвитые мануфактуры поспеть за стремительным развитием событий?
Недостаток техники нам приходилось восполнять людьми. В жерло войны бросили несметное число людей, в результате всю страну вывели из равновесия.
В какой то момент появился лучик надежды на появление более проницательного главы правительства. Оберпрокурором Святейшего Синода назначили Самарина, умного, образованного человека, пользующегося всеобщим уважением, всем сердцем преданного престолу. По настоянию Самарина Распутина отправили домой в Сибирь. Сформировали новый, более либеральный кабинет министров и вновь созвали Думу.
Но наши войска по–прежнему терпели поражения и несли ошеломляющие потери. Наши солдаты шли в атаку без винтовок, а у артиллерии не было боеприпасов.
Когда поступили сведения о падении Варшавы, Дума открыто обсудила военное положение и обвинила командование в тактическом невежестве и некомпетентности.
Поскольку главный штаб армии находился в Пскове, я всегда располагала точными сведениями о наших поражениях; меня особенно огорчали доходившие до нашей глубинки слухи о внутренних разногласиях; слухи весьма расплывчатые, которые трудно проверить.
К примеру, мы слышали, что император намеревается принять на себя командование всем фронтом. Якобы его подталкивают к этому шагу императрица и Распутин, который ненавидел великого князя Николая, занимавшего в то время пост главнокомандующего, и подозревал его в чрезмерном честолюбии.
Газеты впервые критиковали вернувшегося Распутина, хотя и в завуалированной форме. Этот его последний совет вызвал мрачные предчувствия у тех, кто был особенно близок к престолу до того времени, как Распутин вошел в такую силу. Если император сделает благородный жест и возьмет на себя командование фронтом, этот жест будет иметь лишь временный эффект, а потом дорого ему обойдется. Приняв командование, император автоматически возьмет на себя ответственность за все будущие поражения, и любая критика станет ударом по его престижу.
Двор в сложившейся ситуации вел себя самым непостижимым образом. Точка зрения, которую я только что выразила, вряд ли могла найти понимание. Она основывалась на все тех же расплывчатых слухах; а спорить с монархами в то время было не только глупо, но и бесполезно — все равно, что бороться с тенями.
Все их мысли и поступки приобрели неясный, уклончивый характер. Императрица, к примеру, пожелала узнать мнение Палеолога, французского посла, об ее идее отправить мужа на фронт. Она знала, что мой отец и его жена дружны с Палеологом, поэтому попросила их пригласить его на обед и отправила на этот обед мадам Вырубову, свою фрейлину, наказав ей выяснить отношение Палеолога. Вырубова была бескорыстно предана императрице, но из за своей ограниченности и слепого поклонения Распутину не вызывала уважения. Палеолог был потрясен, когда узнал, что столь важную миссию доверили такому недалекому человеку. Он дипломатично сказал ей, что уже слишком поздно, и противоположное мнение не имеет значения. Она, запинаясь, повторила его отточенные фразы и сказала, что попытается передать императрице его слова. Этот разговор происходил 2 сентября 1915 года.
В тот же день из главного штаба спешно приехал Дмитрий; не поставив в известность великого князя Николая Николаевича, он решил от себя лично убедить императора не принимать командование фронтом.
