Но благодаря словам принцессы Мюрат все эти разрозненные слухи и сплетни приобрели законченную форму. Принцесса — здравомыслящая, несмотря на несдержанность, женщина, иностранка, бесстрастный наблюдатель извне — всерьез верила, что Распутин действительно имеет влияние на императрицу, а через нее на политику государства. Я была ошеломлена.
К концу весны 1916 года я так устала и ослабла от бесконечных приступов плеврита, что доктор Тишин настоял, чтобы я взяла отпуск. О долгой поездке, скажем, в Крым или на Кавказ не могло быть и речи. Поэтому мы решили,
что я поеду с отцом Михаилом в монастырь — километрах в восьмидесяти от Пскова, — который он с другими священниками эвакуировал перед наступлением немцев. Сам отец Михаил медленно поправлялся после приступов рожистого воспаления; ему, как и мне, нужно было сменить обстановку, и он очень хотел вернуться в свое убежище.
Я выбрала себе небольшой домик внутри монастыря.
Отец Михаил поселился в своем собственном доме, в нем была часовня, которую тетя Элла построила специально для него и его друга отца Гавриила, в то время уже покойного. Раз в неделю из Пскова приходила машина и увозила меня в госпиталь, чтобы я была в курсе всех дел.
Я с большим удовольствием вспоминаю те несколько недель в маленьком домике. В нем было два этажа, на каждом — по одной комнате. Я жила на первом, а моя служанка — наверху; моим единственным товарищем была собака, которую мне подарил Дмитрий и которая прошла со мной всю войну.
Монастырь был построен в тринадцатом веке. Он стоял посреди старого соснового бора, окруженный толстыми низкими стенами с круглыми башенками по углам.
Монастырь вел скромную бедную жизнь вдали от населенных мест. Монахов было немного. Молчаливые, угрюмые, совсем необразованные, они ходили в поношенных рясах, с длинными лохматыми волосами. У них было только два дела — бесконечные церковные службы и работа в поле.
Целыми днями я гуляла с собакой в девственном лесу. Часами сидела на каком нибудь пеньке, вдыхая лесную свежесть, или лежала на траве у ручья и смотрела на облака, ползущие по небу. Иногда я брала с собой книгу, но редко ее открывала.
В чаще леса был тихий глубокий пруд. Я ходила туда купаться. В лесу стояла такая тишина, что, кроме моего плеска, не раздавалось ни звука. Собака сидела на берегу, сторожа одежду, и следила за каждым моим движением.
Шли дни, и безделье меня ничуть не угнетало. Мне казалось, что я впервые стала ближе к земле родной страны и чувствую в себе ее широту, силу и могущество.
Вечером после скромного ужина мы с отцом Михаилом подолгу сидели на веранде его дома и разговаривали. Мы говорили о России, о жизни, о будущем и о том, какую пользу я смогу принести своей стране. Иногда я заходила в церковь, где терпеливо молились монахи и нестройный хор их голосов поднимался к сводчатой крыше.
По праздникам монах, специально назначенный настоятелем, совершал службу в небольшой часовне, а мы с отцом Михаилом читали и пели. Церковь была очень маленькой, но уютной. Сквозь открытое окно легкий ветерок доносил сонное воркование птиц. На полу дрожали солнечные блики, и одинокая оса билась об оконную раму, пытаясь вырваться на свободу.
По субботам и в канун праздников монахи молились всю ночь, и, возвращаясь домой от отца Михаила, я слышала гул их голосов и видела в окнах мерцающие огоньки свечей. Мою комнату наполняла ночная прохлада, запах хвои и влажной от росы травы. Я ложилась, не зажигая свечи, и перед сном смотрела в окно на далекие звезды, сверкающие над темными деревьями.
Крестьяне из соседних деревень вскоре узнали о моем приезде и приходили посмотреть на меня. Когда утром я выходила из дома, то часто видела терпеливо ждущих женщин и детей; Я садилась на крыльцо и подолгу с ними разговаривала. Они рассказывали о своих семейных делах, и я многое узнала об их жизни. Они никогда не жаловались, но, Боже мой, каким безрадостным было их существование! Иногда я ходила по деревням и наведывалась в их избы. В этой части России крестьяне жили в грязи и нищете. Но поскольку они не видели ничего другого, то и не переживали из за своего убогого существования. Думаю, даже если бы они вдруг разбогатели, то еще долго жили бы по–прежнему.
Некоторые женщины приводили больных детей, и мне приходилось запрашивать из Пскова почти полный перечень лекарств. Благодарные матери приносили мне подарки — несколько свежих яиц, завязанных в платок, грибы, корзинку ягод. Их мужья и отцы воевали, некоторые погибли. Им казалось, что война тянется слишком долго, они даже не помнили, когда она началась, и не могли представить, что она когда нибудь закончится. Они знали, что мы воюем с германцами, но об Антанте если и слышали, то забыли.
