По воскресеньям и праздникам на службу приходила целая толпа старых мужиков и крестьянок. Они приходили пешком или приезжали в телегах, запряженных тощими лошаденками. Монастырский двор заполняли яркие платки и, несмотря на жару, тулупы. После службы они собирались группами и разговаривали, почесывая шеи и грызя семечки. Иногда я подходила к ним и слушала их разговоры о войне. Иногда я даже пыталась объяснить им, что происходит на фронте. Они ничего не знали о внутренней политике или Думе, да это их и не интересовало, но каким то загадочным образом они узнавали самые нелепые слухи о царе. Как правило, это были байки и анекдоты с множеством подробностей и диалогов, и рассказывали они их без всякой злобы или осуждения. Ход их мыслей был созвучен со старой поговоркой: «Хороший царь, да недобрый псарь».
Они рассказывали, как царь, приехав на фронт, прощал провинившихся солдат, награждал других по заслугам и наказывал военачальников за несправедливое отношение к людям. Эти истории нравились им гораздо больше, чем мои объяснения смысла войны и деятельности далекой Антанты. Все это было недоступно их пониманию.
С другой стороны, они уверенно ждали раздела земли после войны, считая, что землю, на которой они работают, нужно отобрать у землевладельцев и отдать им.
Глядя на них, слушая их разговоры, я часто испытывала нечто похожее на страх. Миллионы крестьян по всей России, думала я, рассуждают подобным образом. Они не желают нам зла; но ни мы, ни правительство, ни общество, возглавляемое интеллигенцией, не в силах изменить это непреклонное, инстинктивное убеждение преобладающего большинства нашего населения. Мы не смогли понять психологию крестьян, не попытались просветить их, а теперь уже слишком поздно.
Где то далеко спорили партии, созывались собрания, говорили речи члены Думы, отстранялись министры, плели интриги различные группировки. Но народ ничего об этом не знал, о народе никто и не думал.
Так я размышляла летом 1916 года. И даже сейчас, когда я пишу эти строки, уверена, положение русских крестьян не изменилось.
Для меня всегда оставалось загадкой, почему моих родственников и других людей из моего окружения не интересовали сельскохозяйственные проблемы России. Во время поездок за границу они не могли не обратить внимания на благосостояние западных крестьян. В довоенной Швеции у каждого наемного работника был свой велосипед. Фермеры жили в чистых домах за муслиновыми занавесками, а их дети учились в колледжах. Я так и не смогла привыкнуть к мысли, что эти пышущие здоровьем, жизнерадостные, всегда опрятно одетые люди — крестьяне.
Да, образование русского крестьянства сталкивалось — и сталкивается — с огромными трудностями, и в результате победить неграмотность практически невозможно. Необходимо было учитывать климатические условия, проблемы с транспортом, безграничные территории, психологическую пассивность детей и внуков крепостных.
Да, были попытки образовать крестьян, но без должной организации и на ошибочной основе. Те, кому поручили обучать крестьян (сельские священники и сельские учителя), сами не имели соответствующего образования и не были готовы к этой сложной задаче. Их знания были поверхностными, чисто теоретическими; они не знали ничего из того, что могло принести пользу крестьянам. С другой стороны, они нахватались абстрактных понятий и неясных революционных догм. Уехав в глубинку, они жаждали применить свои знания и, вместо того чтобы учить детей, подстрекали к мятежу их родителей.
Такие идеи медленно проникали в сознание этого класса, но все же упали на подготовленную почву. После того как в 1861 году отменили крепостное право, крестьяне владели землей не лично, а общиной, и это стало источником всех их бед. Они мечтали иметь собственную землю и с растущим недовольством ждали всеобщего перераспределения.
Некоторые землевладельцы, осознавая опасность ситуации, делали все, что могли. Они пытались познакомить крестьян с новыми способами возделывания земли, выращивания скота, с новой сельскохозяйственной техникой и объяснить им необходимость личной гигиены. Но их усилия не нашли должного ответа; кроме того, таких землевладельцев было очень мало.
Не стану утверждать, что после нескольких недель тесного общения с крестьянами я сумела вникнуть в их проблемы. У меня не было времени досконально все изучить, но я многое поняла; теперь мне стало ясно, что мы как правящий класс жили в иллюзиях, не имеющих ничего общего с реальной жизнью, что структура нашей государственной жизни — хрупкая и ненадежная.
