Во дворе посадили с десяток деревьев – яблони, вишни, сливы – и несколько кустов крыжовника. Тени эти деревья не давали, но между стеной нашего дома и забором соседнего двора образовался «закоулок». Там росли три тополя, летом было сравнительно прохладно. Поставили длинный стол, и летом ели только в этом закоулке. Однако, днём жара доходила до 50° и выше. Чтобы попасть из дома в закоулок, долго стояли на пороге кухни, не решаясь пробежать несколько метров под палящим солнцем.
Колодец с водой был в общем дворе. Братья часов с пяти утра натаскивали воду, поливали садик. Вечером, после захода солнца, тоже приходили поливать. В общем же дворе соорудили душ: небольшое пространство с четырёх сторон огородили циновками, поставили скамью и бак для воды с душем. Бак в течение всего дня жильцы наполняли по очереди. Вода нагревалась так, что иногда обжигала тело.
В доме, выходящем на площадь Ленина, жила семья прокурора республики Александровского: он, жена и дочка лет 5-и, Любочка. [Яков Аронович Александровский-Финкельштейн (1890 – после 1944) в 1925–1926 гг. был помощником прокурора КазАССР.] Казалось весьма странным, что родители – типичные евреи: он чёрный, как смоль, с курчавой бородой и горбатым носом, тётя Настя ярко рыжая, тоже с типично еврейскими чертами лица, а девочка беленькая, голубоглазая и курносая.
И тётя Настя под большим секретом поведала маме историю Любочки. В гражданскую войну её муж зарубил белого офицера и нашёл у него на груди ребёнка нескольких недель от роду. Семья жены жила близко, туда красноармеец и отвёз девочку. Но ребёнок простудился и через несколько дней умер. Очень горевала тётя Настя. Девочку надо было похоронить, и отец тёти Насти заявил, что коли ребёнок попал в их семью, нужно соблюсти еврейский обычай. Завернули трупик в одеяло и на ночь вынесли в холодные сени. Утром пришёл раввин, подошёл к свёртку, а оттуда раздался писк. Тётя Настя лишилась чувств, а Любочка была спасена.
С другой стороны дома жили две молодые семьи: муж и жена Калистовы с дочкой Валей и Хохловы. Сам Хохлов был из Оренбургских батраков, вступил в партию, работал в райкоме. Его жена Анечка стала моей большой великовозрастной подругой. Она была из богатой казачьей семьи. Кончила гимназию, настроена была очень романтично. Все мои любимые стихи, которые помню по сей день, узнала от неё. Вышла она за Хохлова без особой любви, когда её родителей собирались отправить в Сибирь. Но жили Хохловы дружно.
Четвёртая семья в этом доме – братья Бархины. Они были сосланы как члены партии меньшевиков. По приезде в Кзыл-Орду старший брат Михаил решил загореть и, конечно, страшно обгорел. Месяц сидел дома голый. Только ночью, обмазанный кислым молоком, как привидение, маячил на крыше.
В нашем доме в комнату Говорух поселили машиниста с женой. Был он очень хороший человек, но вернувшись из рейса, обязательно напивался. И тогда у них начинались ссоры и драки. Кончалось это тем, что он валил жену на пол, садился верхом и начинал душить. Тогда в это дело вмешивалась мама. Открывала дверь в сени и начинала увещевать. Я, конечно, была рядом. Машинист поднимал голову и каждый раз спрашивал одно и то же: «В чём дело?» Мама отвечала: «Пахнет милицией!» Тогда пьяный вставал, галантно расшаркивался и уверял, что такое больше не повторится. А на следующее утро начинались пререкания: кому идти к нам за посудой и табуретами?
Они жили в нашем доме, за стеной. Приехала эта семья из Тюмени. Меньшиковы были староверами-богомазами. В 20-е годы они отправились в Оренбург, спасаясь от ареста. Семья состояла из мужа, жены, свояченицы Марфы Михайловны и пяти детей. По дороге жена заболела и умерла. Оставив детей со свояченицей, Меньшиков один уехал в Оренбург и поступил на службу бухгалтером. Деньги семье высылал, но скоро женился. Вторая жена, Лидия Михайловна, была из купеческого сословия. У неё был сын от первого брака – Гора. Свояченица, узнав, что Меньшиков женился, вместе с детьми отправилась в Оренбург. Когда столицу перевели в Кзыл-Орду, все переехали сюда, кроме старшего сына Шуры, который к этому времени женился и остался в Оренбурге.
Старику Меньшикову было лет 50, Марфе Михайловне за 60, старшей дочери Зое за 30, Вале 20 с небольшим, Нине 15, Тоньке 11. Зоя была необыкновенно уродлива. Высокая, тощая, с жидким пучком волос, с гнилыми зубами и провалившимся носом. Валина наружность не была примечательной. А вот Нина была настоящая красавица. Две толстые чёрные косы, огромные чёрные глаза, правильные черты лица, мягкий овал и матовая кожа. И умницей была. Писала прекрасные стихи, хорошо пела русские песни и плясала. Тоня была бронзово-рыжая, вся в веснушках, по-детски угловатая и нескладная. На лето ей обривали голову, и она становилась похожа на беспризорника. Мы, девчонки, звали её «рыжая команда».