В сенях зазвонил телефон, Юра вышел. Мать поморщилась и говорит: «Прям не знаю, что делать? Девчонки Юре проходу не дают, караулят его у ворот утром, провожают до дома вечером и звонят без конца». Юра очень долго не возвращался. Папа попросил меня позвонить Диме. Наталья Александровна говорит: «Иди, иди! А то его девчонки совсем замучают». Я вышла в сени и услышала, что Юрка очень грубо что-то говорит по телефону. Что именно, не помню. Но меня это покоробило. Юра увидел меня, бросил трубку и говорит: «Не сердись! Они лезут и лезут, не могу отшить». Я ответила, что не верю – если бы сам не хотел, столько бы не болтал, и что ему, видимо, это поклонение льстит. Поэтому я не хочу больше с ним встречаться и чтоб и не думал приезжать.
Когда прощались, папа, конечно, пригласил их к нам. Я промолчала. Юра мне несколько раз писал. Я очень переживала, плакала, но не отвечала – считала, что мог бы и приехать, несмотря на мой запрет, если бы действительно любил. В конце концов решила, что сама погубила свою любовь и судьбу, но отступить уже не могла. У мамы в тумбочке лежала пробирка, на которой был изображён череп со скрещенными костями, я решилась и выпила этот порошок. Но, видимо, от времени он потерял силу: у меня от него только начали портиться зубы и выпадать волосы.
Началось лето, нужно было готовиться в институт. Я очень много занималась, любовные переживания отступили. Да и письма перестали приходить.
Через некоторое время папа встретил Юру на улице в Москве, он очень просил папу приехать к ним со мной. Папа уговаривал меня, но я так и не согласилась. А весной 1950 года вдруг услышала по радио: «Выступает солист театра им. Станиславского Георгий Чинтулов. Исполнит на болгарском языке ”По долинам и по взгорьям“». Потом ещё несколько раз слышала его выступления по радио, и все на болгарском языке. Когда папа встретил Юру, тот говорил, что в посольство приезжали родственники отца и звали его в Болгарию. Видимо, он всё-таки туда уехал. [Г. И. Чинтулов стал архитектором, в 1970-е годы работал в институте «Теплоэнергопроект» в Москве.]
Так и кончилась моя первая и, пожалуй, единственная настоящая любовь.
Я собралась пойти в институт после 9-го класса, чтобы наверстать потерянный в ФЗУ год. Мне надо было представить справку от администрации школы об окончании 9 классов, но директор школы Полетаев мне отказал, потому что учитель физики Борис Матвеевич Москалёв, который учился тогда в аспирантуре пединститута им. Бубнова, в который я собралась поступать, сказал директору школы, что пединститут против досрочных поступлений. Только благодаря вмешательству нашего завуча Сергея Сергеевича Смирнова и математика Дмитрия Петровича Волкова (бывшего директора детдома в Болшево), мне выдали нужную справку.
В то время, поступая на любой факультет, надо было сдавать все школьные предметы. Я всё своё внимание сосредоточила на математике и физике, который сдавали письменно, но я просчиталась и засыпалась на истории. Дополнительный вопрос экзаменатор задал мне по материалу 10-го класса. Я призналась, что этого не проходила. «Вы идёте на литфак, и должны знать историю безукоризненно. Ставлю Вам “2”». В это время папа был болен расстройством желудка. Был так плох, что Дима даже врача из Москвы привозил. И я папе ничего о провале не сказала. Но когда папа поправился, пришлось сознаться. Папа поехал к декану пединститута Устинову и рассказал всё. Меня приняли.
На первом курсе мы проходили: историю русского языка (читал Устинов), древнерусскую литературу (читал Гудзий), фольклор (Юрий Матвеевич Соколов), античную литературу (Дератани). Кроме лекций, были групповые занятия по ряду предметов, в т. ч. по французскому языку (вела Ганшина) и истории рус. яз. На одном из групповых занятий Устинов устроил диктант. Кроме Борьки Сучкова, все получили двойки. [В 1968 г. Б. Л. Сучков стал членкором АН СССР по Отделению литературы и языка.]
Древнерусская литература, античка и история рус. яз. казались мне очень скучными предметами. И я ещё оставалась под впечатлением катастрофы отношений с Юрой. Я перестала посещать лекции. Утром уезжала якобы в институт, а часов в 10 возвращалась домой и предавалась отчаянию. Папа ничего не подозревал. Он в это время работал у Димы «литературным секретарём», за что получал 100 руб. и обед из варёной трески. Дима обещал давать нам деньги, пока я учусь. И тут папа встретил Лию Баратову из нашей группы, и она ему всё про меня рассказала. Был грандиозный скандал. Пришлось вернуться в институт.
В нашей группе были хорошие ребята. Особенно сдружились мы вчетвером: Тая Мурзина, Борис Сучков, Олег Кожин и я.