Я не знаю, на что пойдет эта сумасшедшая. Но надо быть настороже.
Потом Зинотти спохватилась:
– Я говорила тебе, Аня, а ты, как и Мама, запуталась в его сетях… Мухи, несчастные мухи! Этот паук вас обсосет!
Вчера побеседовала относительно Зинотти с
Во всяком случае, может, это только чисто случайно, но между ней и Мамой наблюдается большое внешнее сходство: та же гордая поступь, те же мрачные глаза и величавая красота в движениях. Может, случайно?..
Это ужас, ужас! Ужас! Только сумасшедшая Зинотти могла до этого додуматься! Если Мама не сошла с ума и не умерла от разрыва сердца, то ее спасли только молитвы старца.
И главное, что поразительно: это сделала Зинотти, та самая Зинотти, которая готова душу отдать за Маму. Она искренне ей предана. И между тем злейший враг не мог бы придумать худшего. А cлучилось вот что. Мама отчего-то нервничала, потом с ней сделался припадок. Я ушла к себе в одиннадцатом часу, но не успела убрать голову ко сну, вдруг – телефон. Это Мама.
– Если ты не очень устала, приходи ко мне. У меня такая тоска… Помолюсь пока… Придешь – почитаем.
Я собралась идти, но именно в этот момент – с ногой что-то неладное. Прошло в общей сложности полчаса. Подъехала ровно в полночь. Поднялась. Прошла левым проходом, но не успела дойти, как услыхала крик Мамы. Сразу не сообразила откуда, но по крику подумала – умирает. Кинулась к ней – она лежит в молельне, ударилась головой об угол дивана. Сколько прошло времени, не знаю, но когда я прибежала, из-за божницы выскочила какая-то тень. И если бы Мама не лежала передо мной, я сказала бы, что это была она. В таком же мягком халате, чепец той же формы и, главное, та же походка. Но Мама лежала тут, и я решила, что это у меня галлюцинация от испуга.
Я открыла огонь: никто не должно знать, только лишние сплетни. Крикнула Зинотти, но она не отозвалась. Потерла Маме виски. Дала понюхать соль. Перевела ее и уложила. Мама глядела на меня безумными глазами и только через час (было начало второго) заговорила. То, что она мне рассказала, было так страшно, что я приняла это за бред. А рассказала она мне вот что.
Когда она вошла и опустилась перед образом Спасителя, то услышала какой-то шорох, подняла голову и увидела женщину. Женщина держала в руках черный крест и лист бумаги, на котором черными буквами было написано: «Гони Григория, он дьявол и несет смерть всему дому!»
И когда Мама это сказала, то вся задрожала. А потом тихо прибавила:
– И главное, это женщина – как будто я сама! Как будто мой двойник!
Я прочла с Мамой молитву старца «Господи, очисти разум мой от злого духа, умудри и проясни меня!». Потом, когда Мама стала успокаиваться, я позвала Зинотти, чтобы подать Маме питье (она одна умела его правильно приготовить).
Когда Зинотти вошла, я вздрогнула: на ней был такой же халат. Она смутилась, вышла и скоро вернулась в белом чепце и таком же переднике. Мама стала уже засыпать, но при виде Зинотти задрожала. Потом выпила питье и все-таки заснула. Я приехала домой в третьем часу ночи.
Страшная мысль, что это могла сделать Зинотти, не давала мне покою. Могла убить Маму, могла убить! Эта мысль сверлила мозг гвоздем. И это сделал не враг, а друг! Ужас, ужас, ужас!
Утром, раньше, чем я собралась уйти, зашла Зинотти, страдающая, несчастная, с безумием в глазах. Созналась, что все это сделала она. Давно уже задумала, приготовила такие же, как у Мамы, халат и чепец. Думала, что Мама ее примет за свое отражение в стекле. Когда Мама вскрикнула, она испугалась: думала, что Мама умирает. Хотела к ней броситься, но в это время увидела меня.
Все это она рассказала мне сквозь слезы, умоляя:
– Спаси, спаси Маму!
Затем уверяла, что если для здоровья Мамы это нужно, то она сознается. Пусть ее казнят, все равно, только бы Мама была жива.
Я успокоила ее как могла. Взяла с нее слово, что она никогда больше ничего подобного не сделает, и сказала, что об этом никто не должен знать, так как Маме будет тяжело ее лишиться: она не только камеристка Мамы, но и ее лучший друг. Мама ведь выросла у нее на руках.
И все же у меня в душе осталась против Зинотти большая горечь. Если друзья так беспощадны в борьбе со старцем, то чего уж ждать от врагов!
Была у старца. Все рассказала ему в общих чертах, не называя Зинотти. Звала его приехать, повидать Маму. Она бродит как тень.
– Пугали, – говорит, – мной пугали! Это не дьявол, а люди… Свои люди! Да что уж… Приеду, успокою… Сделаю, чтоб то страшное, ночное, позабыла! Сделаю! Все будет хорошо, пока я с ней!
Был у Мамы, оставался с ней больше часу. Когда ушел, я пришла к Маме. Она сидит – тихая, спокойная. Спрашивает:
– А что со мной было? Отчего Папа так волнуется за мое здоровье?
О, святой старец! Ты исцелил ее! Она все забыла[177].
