Вопрос был в том, как передать все. Подойти, постучать в окно и уйти (так делается тайное подаяние)? Но это неисполнимо, так как они живут в дворницкой, в бывшем доме ее отца (приютил ее дворник), и окно выходит в коридор. Кроме того, может случиться, что выйдет дворник и получит все вместо нее. Или кто-нибудь из его семьи. Этот, наиболее романтический, способ не подходит, надо что-то другое. Послать по почте? Тоже неудобно. Кто ее там знает? Может, и не отдадут (говорят, что живет под чужой фамилией, а какая у нее фамилия – мы не знаем). Решили так, что Митя[188] (ему очень нравится все романтическое) оденется в студенческое пальто, зайдет, спросит Валентину Викторовну (так ее зовут) и отдаст ей пакет. А потом сразу же выйдет. По крайней мере, мы будем знать, что посылка попала в те руки, что мы желали.
Так и сделали.
Мама приходила ко мне с Олечкой, все сама просмотрела. Олечка положила кружева и две свои косынки. Мне кажется, этого не следовало делать: вещи настолько хороши, что могут пойти лишние толки. Но ей так хотелось положить эти вещи, она так радовалась при мысли, как та девочка (она, пожалуй, одних лет с великой княжной Ольгой) будет радоваться и примерять кружева, что ей нельзя было отказать! Туда же были положены три рубашечки
Вечером, часам к девяти, Митя…[189] и погрузил на себя узел. Постучал в окно. Ему открыл дворник и на вопрос, где живет Валентина Викторовна, провел его в полутемную каморку. Митя вошел. Увидел трех детей, играющих на полу с кошкой, а на кровати лежала и стонала женщина.
– Я, – рассказывал он позднее, – в первый момент растерялся. Но больная постучала в стену и слабо позвала:
«Лили!..» Я бы сразу ушел, как было условлено, но не знал, по адресу ли попал… В это время вошла девушка (вернее, девочка) в сером каком-то рванье. И тогда я прямо растерялся. Такие глаза! Безумно красивые глаза!.. И тонкие темные брови… А волосы – целые снопы золота! Я спросил, здесь ли живет Валентина Викторовна и могу ли я ее видеть. Девушка растерялась и пробормотала: «Мама больна. А я вот, я дочь Валентины Викторовны… Что вам угодно?» Она, видно, очень терялась. Тогда, – продолжал Митя свой рассказ, – я улыбнулся: «Вот это возьмите!» Подал ей узлы и конверт и быстро вышел. За мной кто-то пошел, но я быстро скрылся…
Прошло более двух недель. Олечка приходила ко мне и часто спрашивала:
– Аннет, а как ты думаешь, та девочка еще счастлива?
– Мне кажется, что в этом нельзя сомневаться…
Уже весной
– А знаете, Анна Александровна, заместо счастья бог весть что в ту семью внесли!
Я уже забыла, в чем дело.
– А в сочельник, помните?..
Вспомнила.
– Ну так вот. Они поправились. Квартиру, другую… и все такое… Она шляпы делает, магазин у нее… Дети – так прямо ангелочки!
– Ну так и хорошо! Что же ты ворчишь?
– А вот великий князь с того самого дня за девочкой этой бегает. Видели его с ней в городе… Не было бы худа… Не знает ведь, в чем дело, думает, что и вправду студент.
А раз было народное гулянье. Я ехала с детьми. Вижу – навстречу идет молодая девушка, везет колясочку с ребенком (калекой).
– Это та самая… в сочельник которая… А это братишка ее больной…
Девушка действительно необыкновенно красивая, однако больше похожа на еврейку или грузинку (с зелеными глазами).
Сегодня опять услышала об этой несчастной Лили. Месяца два тому назад в «Новом времени» появилась заметка:
«В воскресенье, 19 мая, в Павловском парке молодая девушка стреляла в студента. Когда раненого подняли, он отказался себя назвать. Предполагают, что это один из великосветских романов».
Больше об этом ничего не было.
Потом оказалось, что так закончилось нашей «тайное благодеяние». У в. князя с Лили роман затянулся. Когда девушка узнала об обмане, то выстрелила в своего героя, не зная, кто он. Когда ее арестовали, она себя не назвала, боясь напугать мать. Потом великий князь хлопотал о ее освобождении, но сказал полицеймейстеру, что хотел бы избавиться от этой семьи, чтобы убрать их из Царского. А в то время Митя уехал лечиться к отцу. Отец навел справки, и оказалось, что эта дама, мать Лили, была вдовой еврея: ей жить, конечно, в Царском нельзя было. Но она что-то скрыла – уже не знаю, – словом, жила под чужим именем. Ну и ее вместе с Лили арестовали, а детей у нее отняли. Она умерла в тюрьме, а Лили куда-то услали.
Все это вышло ужасно. Великого князя не было, он об этом узнал, только когда вернулся, месяцев через восемь, и страшно волновался.
– Вот, – говорит Митя, – наши полицейские суки! Готовы человека живьем съесть! Перестарался, мерзавец!
Он собирался было навести справки о том, куда девалась Лили, но потом решил ограничиться выговором полицеймейстеру… И еще боялся, что дойдет до Мамы.
Бедная, бедная девочка.
А мы так искренно верили в то, что наше «тайное деяние» принесет счастье всей семье.
Старец едет[190]. Ждем его с нетерпением. Мама все время повторяет:
– Он единственный человек, который вносит мир в мою душу.
