Что же касается ее младшей дочери, великой княгини Ольги Александровны, то самые заклятые враги династии не могли сказать ничего, кроме самого хорошего, о ее бескорыстной работе по уходу за ранеными. Женщины с душевными качествами великой княгини Ольги представляют собою редкое явление. Всегда одетая, как простая сестра милосердия, и разделяя с другой сестрой скромную комнату, она начинала свой рабочий дань в семь часов утра и часто не ложилась всю ночь, когда надо было перевязать вновь прибывших раненых. Иногда солдаты отказывались верить, что сестра, которая так нежно и терпеливо за ними ухаживала, была родной сестрой государя и дочерью императора Александра III.
Ее личная жизнь сложилась несчастливо. Она была первым браком замужем за принцем Петром Александровичем Ольденбургским, человеком с нею совершенно различным по характеру. Великая княгиня Ольга Александровна любила искренно и глубоко одного офицера кирасирского ее величества полка по фамилии Куликовский. Мы все надеялись, что государь разрешит ей развестись с мужем и вступить в новый брак. Я был очень рад, когда однажды ясным зимним утром в 1916 году мы сопровождали Ольгу Александровну и ротмистра Куликовского в маленькую церковь в пригороде Киева. Это была очень скромная, почти тайная от всех свадьба: невеста, жених, вдовствующая императрица, я, две сестры из общины Красного Креста и четыре офицера Ахтырского гусарского полка, шефом которого состояла великая княгиня. Служил старенький батюшка. Его слабый голос, казалось, шел не из церкви, а раздавался откуда-то издалека. Все мы были очень довольны. Я никогда не относился к Ольге как к моей невестке: она была моим дорогим другом, верным товарищем и советчиком, на которого можно было положиться.
Если бы не она и молодая медсестра по фамилии Васильева, я был бы самым одиноким человеком в мире в решающие годы мировой войны.
С наступлением лета 1916 года бодрый дух, царивший на нашем теперь хорошо снабженном всем необходимым фронте, был разительным контрастом с настроениями тыла. Армия мечтала о победе над врагом и усматривала осуществление своих стремлений в молниеносном наступлении армий генерала Брусилова. Политиканы же мечтали о революции и смотрели с неудовольствием на постоянные успехи наших войск. Мне приходилось по моей должности сравнительно часто бывать в Петербурге. И я каждый раз возвращался на фронт с подорванными моральными силами и отравленным слухами рассудком.
«Это правда, что император пристрастился к алкоголю?»
«Вы слышали, что император находится на попечении бурятского знахаря, который прописывает ему странные монгольские лекарства, способные повлиять на его сознание?»
«Известно ли вам, что господин Штюрмер, наш новый председатель Совета министров, поддерживает постоянную связь с немецкими агентами в Стокгольме?»
«Вы слышали эту последнюю историю о поведении Распутина в Москве?»
И никаких вопросов о нашей армии! Ни намека на удовлетворение победой Брусилова!
Ничего, кроме лжи, наветов и клеветнических измышлений, подаваемых среднестатистическому жителю столицы к утреннему кофе и придающих видимость правды важному положению их авторов – титулованных фрейлин императрицы и авторитетных камергеров императорского двора.
Можно было с уверенностью сказать, что в нашем тылу произойдет восстание именно в тот момент, когда армия будет готова нанести врагу решительный удар. Я испытывал страшное раздражение. Я горел желанием отправиться в Ставку и заставить государя тем или иным способом встряхнуться. Если государь сам не мог восстановить порядок в тылу, он должен был поручить это какому-нибудь надежному человеку с диктаторскими полномочиями. И я ездил в Ставку. Был там даже пять раз.
И с каждым разом Ники казался мне все более и более озабоченным и все меньше и меньше слушал моих советов да и вообще кого-либо другого. Восторг по поводу успехов Брусилова мало-помалу потухал, а взамен на фронт приходили из столицы все более неутешительные вести.
Верховный главнокомандующий пятнадцатимиллионной армией сидел бледный и молчаливый в своей Ставке, переведенной ранней осенью в Могилев. Докладывая государю об успехах нашей авиации и наших возможностях бороться с налетами немцев, я замечал, что он только и думал о том, когда же я наконец окончу мою речь и оставлю его в покое, наедине со своими думами. Когда я переменил тему разговора и затронул политическую жизнь в Санкт-Петербурге, в его глазах появились недоверие и холодность. Этого выражения, за всю нашу сорокалетнюю дружбу, я еще у него никогда не видел.
– Похоже, ты больше не доверяешь своим друзьям, Ники, – сказал я полушутя.
– Я не верю никому, кроме своей жены, – ледяным тоном ответил он, глядя мимо меня в окно; а затем, словно испугавшись собственной откровенности, добавил знакомым дружелюбным тоном: – Ты позавтракаешь со мной, Сандро, не так ли? Я хочу услышать все о маме и Ольге.
