Вполне естественно, я не скрывал своих намерений, но многочисленные советы моих французских друзей лишь разочаровывали меня. Они призывали меня к осмотрительности и просили довольствоваться малым, в то время как сама мысль о том, чтобы вести монотонное существование жалкого «бывшего», казалась мне слишком замысловатой формой самоубийства. Каким бы приятным ни был Париж в своей замечательной способности прославлять праздность и вымогать подлинные монеты за фальшивые удовольствия, Париж поддерживал Прошлое. Он казался мне кладбищем погубленных репутаций и несостоятельных доктрин. Чем больше я сидел в «Ритце» и чем больше слушал бессодержательное бормотание из Версаля, тем меньше мне хотелось оставаться в Европе.
Примерно в 1400 милях от Парижа по-прежнему находилась Россия. Умные государственные деятели считали, что она «очень скоро восстановится», имея в виду, что великие князья, банкиры и генералы вернутся в Санкт-Петербург и снова займут свои места во дворцах, на фондовой бирже и в гвардейских казармах. Термин «Реставрация», как мне казалось, применялся грубо и неправильно, но я никогда не принимал участия в этих спорах по той простой причине, что не воспринимал Россию как данность. С Россией я покончил, как с монархической, так и коммунистической или любой другой, и надеялся, что больше никогда не увижу Санкт-Петербург.
Мой выбор сводился лишь к двум вариантам: поехать в Соединенные Штаты и воспользоваться гостеприимством моих американских друзей или мигрировать на один из идиллических островов Тихого океана, которые я впервые посетил в конце 1880-х годов и где даже большая семья может безбедно существовать практически без денег. Будь я один, я бы сел на первый же корабль, отплывающий в Нью-Йорк. Будучи женатым человеком и отцом семерых детей, я лелеял в душе план поселиться на островах Фиджи.
Поэтому я составил длинное письмо жене и сыновьям, описав им все преимущества островной жизни: мечтательные туземцы, душистые цветы и пылающие закаты над Тихим океаном… Я уговаривал их переехать в ту часть света, где человек получает необычайно щедрую возможность собрать по кусочкам жизнь, разрезанную ножницами истории. Я изъяснялся весьма красноречиво и был настолько уверен в результатах, что начал собирать различные данные об островах Фиджи и делать необходимые приготовления. Потом пришел ответ. Мои близкие откровенно опасались за мое психическое здоровье. Все мои планы и мечты сочли чистым сумасшествием. «Почему, – спрашивали они, – мы должны прятаться в Богом забытом месте, когда в ближайшие полгода в России может восстановиться законная власть?»
Их близорукость ужаснула меня. Постоянные размышления на такую безнадежную тему, как «возвращение», предполагали не столько веру патриота, сколько упорство неутомимого дятла. Мои родные представали людьми крайне заурядными – как, к сожалению, большинство членов правящих семей.
