– Ты, наверное, много читаешь, – робко заметил я.
– Чтение – лучшее, чем я могу заниматься последнее время, – язвительно ответил он. – Куда уж нам, побитым молью старикам, тягаться с Крюгерами и Лёвенштейнами! Мы ползем – они летают!
– Кстати, ты прав, – согласился я. – Он настаивает, чтобы я прилетел к нему по воздуху…
– Почему бы и нет? – проворчал мой друг. – Видит Бог, он торгует им в достаточно больших количествах.
Пилоты – их было трое – встретили меня у ворот Ле Бурже. Оказалось, что месье Лёвенштейн предлагает мне выбрать между самолетами «Хэндли-Пэйдж», «Фоккер», «Вуазен» или…
– Погодите, погодите, – перебил их я. Глаза у меня еще болели от чрезмерного количества золота и платины в салоне громадной машины. – Разве не вам лучше решать, какой из самолетов находится в лучшем состоянии?
Мне показалось, что пилоты огорчились и даже обиделись. – Мы хотели сказать, – заявил один из них, высокий, властный англичанин, – что в том случае, если вам нужно будет что-то написать или продиктовать по пути, вам будет удобнее в «фоккере», так как в нем имеется полностью оборудованный кабинет. С другой стороны, если вы хотите полюбоваться панорамой, вам лучше выбрать двухместный «вуазен».
Выбор между диктовкой и панорамой разрешился в пользу последней. Я спросил, позволят ли мне узнать, куда мы направляемся.
– В Брюссель или в Биарриц?
– У меня запечатанный приказ, – объяснил англичанин. – Старший пилот, как обычно, вскроет конверт на высоте две тысячи футов.
– Как обычно? Разве еще идет война?
Нет, он знал, что война выиграна лет восемь назад, но месье Лёвенштейн не хочет, чтобы за передвижениями его гостей следили репортеры.
– Когда работаешь на такого важного человека, как месье Лёвенштейн, важно соблюдать осторожность, – заключил англичанин.
Я вздохнул. Я все больше ненавидел само звучание слова «важный».
Мы взлетели в обстановке строжайшей секретности; сотрудники аэропорта, глядя на нас, перешептывались. Старший пилот спросил, летал ли я прежде, и я понял, что ни он, ни его товарищи прежде не слышали обо мне. Когда мы поднялись на две тысячи футов над землей, он вскрыл большой запечатанный конверт и протянул мне лист толстой бумаги с водяными знаками. На ней было написано: «Биарриц». Вместо подписи стояла лишь одна буква «Л». Я испытал облегчение: радость провести несколько часов в Биаррице стоила того, чтобы ломать эту нелепую комедию.
Я ожидал, что мы приземлимся в Байонне, поскольку это единственный город на юго-западе Франции, где имеется аэродром, но я недооценил возможности месье Лёвенштейна. Пролетев около трехсот пятидесяти миль, мы сели на просторной площадке, расположенной рядом с «домиком на выходные», как скромно назвал его месье Лёвенштейн. На самом деле я увидел самый огромный загородный дом по эту сторону Суэцкого канала.
Еще один проход – на сей раз по анфиладе сверкающих комнат мимо представительных лакеев – и меня ввели в кабинет к Альфреду Лёвенштейну. Он склонился над удивительно маленьким письменным столом – весьма непривлекательный человек лет сорока пяти, одетый в толстый английский твидовый костюм. Мне показалось, что он излучает нервозность и беспокойство. Когда он попытался приветливо улыбнуться, лицо у него задергалось, что совсем не сочеталось с созданным мною заранее образом громогласного нувориша. Ничто в его внешности не указывало на высокомерие, свойственное обладателям огромного богатства, например биржевым маклерам с Уолл-стрит или европейским спекулянтам, нажившимся на войне. Его легко можно было принять за мелкого немецкого купца в отпуске. По-французски он говорил с ярко выраженным бельгийским акцентом. Он старался выражаться грамотно, хотя обращать внимание на грамматику начал довольно поздно.
– Очень не хотелось вас утруждать, – быстро произнес он, глотая окончания слов, – но видите ли… вот в чем дело… позавчера… или на той неделе? Нет, позавчера я услышал о вас чудесные вещи, замечательные вещи. Угадайте, кто ваш самый большой друг? Кто вас любит? Кто хотел бы вам помочь?
К сожалению, я не знал ни одного человека, который подходил бы под такое описание. А жаль!
Лёвенштейн рассмеялся и замахал руками.
– Я вас не виню… ни на секунду… горький хлеб изгнания… воспоминания прошлого… самое ужасное положение, какое только можно себе представить… Но послушайте совета человека, который все понимает: мужайтесь! Еще не все потеряно… Повторяю, мужайтесь! Прежде чем вы покинете этот дом, вы станете новым человеком… Вам уже ничего не понадобится до конца жизни… Разве не странно, что мы с вами вот так встретились?
Да, встреча в самом деле была странной; я все ждал, когда же услышу имя моего таинственного верного друга.
