«На этот раз народная война», – говорили вокруг. Это выражение сильно поразило меня. «Почему эта война популярна? – спрашивал я себя, слушая оживленную болтовню офицеров и гражданских. – Почему играют оркестры и газеты трубят о маленькой героической Бельгии? Что эти люди знают о трудностях, бедствиях и долгих годах борьбы, с которыми мы столкнемся в войне с таким могущественным противником, как Германия? С каких пор наши сельские жители начали ненавидеть немцев, нацию, к которой они всегда испытывали чувства уважения? Многие ли из них вообще знают о существовании Бельгии? Есть ли кто-нибудь в России, готовый покинуть свой дом и семью ради возвращения Эльзаса и Лотарингии Франции? Как наше правительство может отчитаться перед нацией за то, что мы сражаемся на стороне Великобритании, традиционного врага Российской империи? И как мы собираемся бороться, учитывая, что наше Военное министерство вообще не подготовилось к чрезвычайной ситуации такого масштаба? Долго ли сохранится этот удивительный энтузиазм нашей интеллигенции, которая внезапно сменила свою вчерашнюю пацифистскую философию на нынешнюю враждебность ко всему немецкому, включая оперы Вагнера и венский шницель?»
Сорок восемь часов, проведенные в поезде между Крымом и Санкт-Петербургом, не смогли развеять мои страхи. Россия ораторов-пустозвонов и промышленников-спекулянтов прорывалась в ярких газетных заголовках, полных безудержного оптимизма. Россия брошенных жен и детей-сирот оплакивала каждую милю моего пути: приказ о всеобщей мобилизации затронул всех трудоспособных мужчин в возрасте от двадцати одного до сорока восьми лет. Ошеломленные чиновники, становившиеся пассажирами поезда, в крупных городах единодушно заявляли, что на призыв к оружию откликнулись «с готовностью и энтузиазмом». Искаженные ужасом лица, растрепанные волосы и налитые кровью глаза, которые смотрели в окна моего салона-вагона в течение сорока восьми часов пути, не соответствовали их заявлениям. Я вспомнил старое крестьянское выражение: «Все в порядке, святой Николай Чудотворец нам поможет». Пришло время достопочтенному святому проявить свою магическую силу.
Я застал государя внешне спокойным, но глубоко проникнутым сознанием ответственности момента. Наверное, за все двадцать лет своего царствования он не слышал столько спонтанных криков «ура!», как в эти дни. Наступившее наконец «единение царя с народом» очень радовало его. Он говорил об этом искренне и просто. В разговоре со мной у него вырвалось признание, что он мог избежать войны, если бы решился изменить Франции и Сербии, но что этого он не хотел. Как ни был фатален и односторонен франко-русский союз, Россия хотела соблюсти принятые на себя обязательства.
«Я не вложу свой меч в ножны, пока хоть один немецкий солдат остается на нашей земле!» Казалось злой иронией, что Ники почти дословно повторил по случаю войны с Германией знаменитые слова, произнесенные императором Александром I в ночь нашествия Наполеона в 1812 году.
Без всякой видимой причины у меня упало сердце. Я не мог подавить трагическое предчувствие, которое он неизменно внушал мне своим появлением. Я усомнился в его способности использовать эту гигантскую войну для укрепления своего авторитета и был уверен, что, если война продлится больше одного года, мы будем обречены. Мы, Романовы, и Россия с 15 миллионами мобилизуемых мужчин и 150 миллионами жителей огромной территории, парализованной в своей деятельности ненасытными требованиями военных властей.
Вдовствующая императрица и моя жена благополучно прибыли в Санкт-Петербург. Вильгельм II отказался пропустить их через Германию, и они вернулись в Россию через Данию, Швецию и Финляндию. Я мог спокойно оставить детей и Ксению и уехал на фронт. Я был назначен великим князем Николаем Николаевичем, уже принявшим Верховное командование, в штаб 4-й армии в качестве помощника командующего барона Зальца, бывшего адъютанта моего отца и нашего старого друга.
Я приехал в Люблин, штаб-квартиру 4-й армии, как раз в те дни, когда главные силы австрийцев вели наступление против нас, чтобы прорвать наш фронт и отрезать северный фронт от южного. 4-я армия с трудом удерживала свои позиции в надежде на ожидавшуюся помощь со стороны армии генерала Брусилова, которая заходила в тыл австро-германцев.
Жизнь в штабе барона Зальца была тревожно-напряженная. Сам генерал Зальца со своим начальником штаба сидел часами над картой фронта, звонили телефоны, приносились донесения, грустные и радостные известия поступали с фронта, и над всем господствовали нетерпеливые, все возрастающие требования о присылке снарядов и подкреплений.
