– Чего вы тут делаете? Розы разные, картины списываете. А чего ето? Об вас никакого положения дать нельзя. Тоже вас бережем, сохраняем… а кто знает, под Богом ходим… Описываете… Вот там, гляжу, надысь: далеко, у скал сидите. А что, ежели кто да снимет вас из нагана? Вы со стульчика-то кувырк, значит… ножки кверху. А кто в ответе? Романов в ответе, все я. Ей-ей, гляди да гляди!..
Он вздыхал:
– На вас чин-то какой?
– Статский советник.
– Мал. Мы и действительных высылаем.
Позади моей дачи в Гурзуфе был базар – небольшая площадь и двухэтажные дома с вывесками, трактиры и кофейни. Тут Романов каждый вечер царил, не стесняясь.
– В Ливадии – он, – говорил Романов, – а тут – я! Порядок нужен.
Вечером на базаре разыгрывались бои. Романов таскал из трактиров пьяных за шиворот в «кордегардию».
У меня был приятель, татарин Асан, молодой парень, красавец. На затылке маленькая круглая шапка вроде ермолки. Темные глаза Асана всегда смеялись, и он ими поводил, как арабский конь. Когда он смеялся, его зубы светились, как чищеный миндаль.
Неизвестно почему, околоточный Романов избегал Асана. Асан с ним был почтителен, изысканно вежлив, серьезен. Но глаза Асана смеялись. Романов почему-то не смотрел на него и уходил, когда Асан был у меня.
– Что тебя не любит Романов? – спросил я как-то Асана.
– Меня? Э-э-э… он? Любит меня, во любит! Твоя – моя, любит, как брат. Я его не боится – он меня не боится… как брат. – Асан хитро смеется: – Хороший начальник Романов. Судить любит, драка любит, вино любит, все любит. Его татарин учил. Хороший начальник.
– Как же этот татарин учил? – спросил Асана барон Клодт.
– Так, – говорит Асан, – так, немного. На лодке возил на Одалары, знаешь? Два брата Одалары? Пустые горы, там стриж-птица живет, воды нет, никого нет. Никуда не поедешь – прямо, гора. Я привез его крабы ловить и оставил. Три дня он там отдыхал. Кричал – никто не слышит. Ну привез его опять назад. Такой стал хороший начальник, как надо… Я ему сказал: «Будешь хороший начальник! Не твоя – не моя. А то татарин увезет опять, совсем туда – крабов ловить». Вот.
Как-то утром я писал на балконе розы и море с натуры. На лестнице, которая шла от дома к морю, стоял околоточный Романов в новом мундире, и, вытянувшись, держал руку у фуражки, отдавая честь.
«Что такое с ним?» – думаю.
Я опять обернулся: Романов снова вытянулся и отдал честь. «Что такое?..»
Я ушел в комнату с балкона и говорю своим приятелям Клодту и Сахновскому:
– Что-то с Романовым случилось.
Приятели пошли посмотреть. Околоточный стоял навытяжку и отдавал честь, выпучив глаза.
– Что с вами, Романов? – спросил его Юрий Сергеевич Сахновский.
– Не могу знать – приказано! – громко ответил Романов.
– Что за черт? Непонятно. Что такое с Романовым случилось?
После завтрака я и приятели мои сидели в столовой. Вдруг отворилась дверь, вошел Романов и с испуганным лицом хрипло крикнул:
– Идут-с!
Мы встали. В дверях стоял богатырского роста исправник Хвостович и смотрел испуганно за собою, в открытую дверь. Что такое, что делается?.. К еще большему нашему недоумению, в дверях показался невысокого роста господин в котелке – седенький, невзрачный незнакомец.
– Хотелось бы повидать… – тихо сказал вошедший, – художника Коровина. Хотелось бы.
– Вот он, – сказали приятели, показывая на меня.
– Здравствуйте, дорогой Константин Алексеевич, – сказал вошедший ласково. – Я от Владимира Аркадьевича [Теляковского] приказ получил: к вам поехать на поклон. Я музыкант… музыкант. Танеев – брат у меня тоже музыкант… Согрешил я, Константин Алексеевич, – оперу написал… Это что ж такое… оперу… Вот тут у меня она.
И он вынул из кармана большой сверток.
– Я ведь сосед ваш, в Ливадии, недалеко. Сговоримся, вы ко мне, может, пожалуете, я вам поиграю. Если у вас есть инструмент, я и тут помузыкаю.
Мои приятели посмотрели на стоявших за Танеевым людей в мундирах – Хвостовича, Романова и еще каких-то с раскрытыми ртами – и рассмеялись. Танеев оглядел нас всех с удивлением:
– Как у вас тут весело. Приятно, когда весело… смеются.
– Пожалуйте к нам, пожалуйте. Я уже получил письмо, – сказал я, – от директора и сделал наброски декораций. Я их отправил в Петербург, чтобы показали вам. Но, должно быть, вы уже были здесь.
Танеев был рад познакомиться с музыкантами – Сахновским, Варгиным, Куровым. Они разговорились. Когда музыканты разговорятся – это надолго: до обеда, за обедом, после обеда. Вечером я посмотрел с балкона и увидел у подъезда полицейских, с ними Хвостович и Романов.
– Скажите, что это значит… – спросил я у Танеева. – Полицейские тут стоят зачем?
– Пускай стоят.
Когда Танеев уехал, Варгин объяснил мне, что этот Танеев – брат композитора Танеева, тоже композитор. Но также и личный секретарь государя. Тут я понял, почему вся эта церемония. Романов после этого уже не приходил ко мне и бегал от меня, как от Асана.
