– Вот ведь, – сказал он, – Федор Иванович умер. Борис приехал из Америки. Я его видел. Он спрашивал о вас. Я был в доме. Там не протолкаешься, масса народу. Он умер в забытьи.
На другой день я поехал к Шаляпину в дом. Было множество народу, было трудно протиснуться. Я вызвал Бориса. Он пошел со мной и Владимировым в кафе. Боря любил отца, и глаза его были полны слез <…>
На другой день днем, в передней, я услышал голос, который живо напомнил мне Шаляпина. Ко мне вошел Федор, его сын. Он был точь-в-точь Шаляпин, когда я в первый раз его увидел с Труффи; только одет по-другому – элегантно.
Я всегда любил Федю. Он был живой отец. Увидав мою собаку Тобика, который в радости прыгал около него, держа в зубах мячик, Федя тут же стал играть с ним. Бегал, вертелся. Как он был похож на отца! В некоторых поворотах лица, в жестах…
Мы разговорились о его отце.
– Когда я уезжал в Америку, – сказал между прочим он, – отец мне говорил, что он бросит петь и выступит в драматических спектаклях в пьесах Шекспира «Макбет» и «Король Лир».
– Твой отец был редчайший артист. Его влекли все области искусства. Он не мог видеть карандаша, чтобы сейчас же не начать рисовать. Где попало – на скатертях в ресторанах, на меню, карикатуры, меня рисовал, Павла Тучкова. Декламировал и даже выступил в одном из симфонических концертов филармонии в Москве, в «Манфреде» Шумана. Восхищался Сальвини. Любил клоунов в цирке и, в особенности, Анатолия Дурова… Как-то раз позвал меня на сцену Большого театра и читал мне со сцены «Скупого рыцаря». Увлекался скульптурой и целые дни лепил себя, смотря в зеркало. Брал краски и писал чертей, как-то особенно заворачивая у них хвосты. Причем бывал всецело поглощен своей работой: во время писания чертей держал язык высунутым в сторону. Ужасно старался. Показывал Серову. Тот говорил: «А черта-то нету». Когда приходил ко мне в декоративную мастерскую, то просил меня: «Дай мне хоть собаку пописать». Брал большую кисть и мазал, набирая много краски. Какой был веселый человек твой отец и как изменился его характер к концу жизни! Это началось еще в России <…> А за границей он чувствовал себя оторванным от родной страны, которую очень любил.
Федя ушел. Я остался один и все думал об ушедшем моем друге.
Вспомнилось, однажды он мне сказал:
– Руслана я бы пел. Но есть место, которого я боюсь.
– А какое? – спросил я.
Шаляпин запел:
– Вот это как-то трудно мне по голосу.
Милый Федя, всегда будут о тебе петь Баяны, никогда не умрет твоя русская слава!
И еще вспомнилось. Как-то в деревенском доме у меня Шаляпин сказал:
– Я куплю имение на Волге, близ Ярославля. Понимаешь ли – гора, а с нее видна раздольная Волга, заворачивает и пропадает вдали. Ты мне сделай проект дома. Когда я отпою, я буду жить там и завещаю похоронить меня там, на холме…
И вот не пришлось ему лечь в родной земле, у Волги, посреди вольной красы нашей России.
Помню однажды летом в деревне Владимирской губернии, в мой дом, который стоял у большого леса и у которого протекала внизу речка Нерль, часто приезжали ко мне мои друзья. И вот однажды вечером, когда у меня гостили Шаляпин, Серов, композитор Корещенко, архитекторы Мазырин и Кузнецов, Мазырин рассказывал за вечерним чаем, что он спирит и вот в Москве провели замечательный спиритический сеанс. Среди других спиритов и медиумов участвовал и он. Мы все очень заинтересовались.
– Послушайте-ка, Анчутка-то, оказывается, спирит, – сказал Шаляпин. – Это вещь серьезная.
– И ты веришь, – спросил я его, – что спиритизм это не ерунда?
– Не только верю, – сказал Мазырин, – но совершенно убежден. Последнее явление на сеансах в Москве, где присутствовали и иностранцы, была, брат, материализация духа.
– Это что же такое? – спросили его.
– Это трудно вам объяснить, – ответил он. – Да притом я вижу, что вы смеетесь, а смешного здесь мало.
– Ну что же, ну что же было? – спрашиваем.
– А вот что. Вот когда мы сели все за стол и положили руки, то стол постепенно начал двигаться, потом прыгать, так что мы за ним все бегали, не отнимая рук, а потом он поднялся на воздух и стукал по полу. А по азбуке выходило «Аделаида». А Аделаида была тетка покойная хозяйки дома.
– Аделаида… – сказал Шаляпин. – Это черт его знает какое иностранное имя. Ну и что же?
– А гитара, которая стояла в углу комнаты далеко, поднялась, полетела по воздуху и надо мной прозвонила «трам-трам-трам».
Мы смотрели в удивлении. Спрашиваем:
– Прямо пролетела по воздуху без веревки… Ну это замечательно! И – трам-трам-трам?.. Это ловко…
– Ты, значит, медиум? – спросил Шаляпин.
– Я-то не медиум, – сказал Анчутка, – но там был один из Швейцарии, так видно, что медиум. У него из рук, когда мы сомкнулись, так и сыпались искры.
