В семье моей тоже думали, что у меня к Бальмонту нет серьезного чувства, что если бы мы не видались, я бы скоро забыла его. Верно, поэтому мне предложили поехать за границу со старшей сестрой, которая везла моего брата лечиться в Швейцарию, но с одним условием, чтобы туда не приезжал Бальмонт и чтобы я не устраивала там с ним свидания. Я с радостью согласилась, тем более что это лето мы проводили в деревне, где бы я все равно не могла видеться с Бальмонтом. Да и последние свидания наши становились мучительны. Он настаивал, чтобы мы немедленно соединились, я хотела ждать развода. И мы спорили и ссорились. Мой отъезд за границу на месяц, на полтора являлся, казалось мне, очень кстати. Мы мирно простились, и я уехала.
В Швейцарии мы с сестрой поселились в горах Uetliberg [120] над Цюрихом, недалеко от лечебницы, где находился наш брат. От Бальмонта часто приходили письма, он тосковал и все повторял, что нам не надо было разъезжаться. А я считала недели, остающиеся до нашего свидания, когда однажды, поздно вечером, горничная нашего отеля принесла мне помятую коробку с московскими конфетами и запиской от Бальмонта. Он извещал меня, что он тут, в отеле, и спрашивал, как нам увидеться: ему ли прийти? или я к нему приду? Я страшно взволновалась: что-нибудь случилось очень серьезное, если Бальмонт прискакал, не предупредив меня, зная, что я дала слово родным, что он не последует за мной за границу. Сестры как раз не было дома. Я написала Бальмонту, чтобы он отнюдь не показывался у нас и чтобы завтра же рано утром уехал. Назначила ему свидание в парке. Я часто ходила в парк на вышку смотреть восход солнца часов в пять. Но в это утро, как нарочно, шел дождь, был густой туман, и у меня не было предлога выйти так рано. Я непременно хотела скрыть от сестры его приезд. Мне это удалось, но с большим трудом. Я всю ночь измышляла, как это сделать. Но больше всего меня мучило, что Бальмонта могло так неожиданно привести ко мне.
Гостиница на Uetli
На рассвете я пробралась к нему в комнату и еле-еле разбудила его. Он спал как убитый и ничего не понимал, где он, почему я тут…
«Что случилось? — спросила я его. — Говори скорее». Но он, как маленький ребенок, улыбался, сиял, не отрываясь глядел на меня. «Ничего не случилось, я хотел тебя видеть и вот вижу», — наконец произнес он.
Я хотела рассердиться и не могла.
Потом он рассказал мне, что после моего отъезда так затосковал, что бросил работу, занял деньги и помчался прямо в Цюрих. Приехав сюда под вечер, спросил в городе, где гора. Ему показали на самую высокую вершину над Цюрихским озером. И он, не долго думая, пошел пешком, напрямки, без дороги полез вверх, не зная, что гора эта очень высокая и что туда есть фуникулер. В дороге его застала ночь, и он лез по козьим тропам, обрывался, скатывался в ямы, поднимался и лез опять. Он разорвал свой единственный костюм, башмаки, потерял шляпу, исцарапал в кровь руки.
«Но добрался до тебя, это не сон», — все повторял он. Я умолила его сейчас же уйти в ближайшую деревню, снять там комнату и не показываться у нас в отеле. Он так и сделал — не без протестов… Я приходила к нему в лес на свидания, и мы каждый день проводили там, сидя под деревьями, несколько часов вместе, читали, болтали. И для него и для меня это было самое счастливое время нашего сближения. Отравляло нашу радость только то, что мы обманывали мою сестру, которую я очень любила и он тоже.
Так быстро пронеслась неделя… Он уехал успокоенный, что я неизменно люблю его, и обещал ждать меня терпеливо.
Он писал матери в то время (16/28 августа 1895 года) из-за границы: «…большая часть впечатлений относится к числу несказанных. Я поехал за границу совершенно экспромтом, я был (неведомо для всех) в Швейцарии. (Никому, даже братьям, не говорите, что я был в Швейцарии.) После я объясню Вам, почему это для меня важно. Я нашел такое счастье, какое немногим выпадает на долю, если только выпадает (в чем я сомневаюсь). Я люблю в первый и последний раз в жизни, и никогда еще мне не случалось видеть такого редкостного сочетания ума, образованности, доброты, изящества, красоты и всего, что только может красить женщину. Это моя неприкосновенная святыня, и по одному ее слову я мог бы принести самую большую жертву. Но нам предстоят не жертвы, а жизнь, исполненная любви, заботливости, взаимного понимания, одинаковых духовных интересов. Этот год я золотыми буквами запишу в книге своей жизни.
Я видел Юнгфрау, благородную снежную Юнгфрау! Я видел скалы, ручьи, водопады, леса и долины… Впереди меня перспективы, от которых кружится голова. Если исполнится все, что существует в проекте, жизнь моя будет сплошной поэмой. Умирать мне теперь не хочется, о-о-о нет!!! Надо мной небо, и во мне небо, а около меня седьмое небо».
