Нас этот инцидент совсем сразил, мы с Бальмонтом не знали, как дальше быть. Выручил нас мой брат, Михаил Алексеевич, с которым мы очень дружили. Он нашел священника, который согласился обвенчать нас в деревенской церкви под Тверью. Один знакомый мой, сын железнодорожного инженера Ильина, Андрей Николаевич, которого я пригласила шафером к себе на свадьбу, предложил вагон в наше распоряжение. Через неделю мы ехали все большой компанией: мои сестры, братья и зятья и несколько молодых людей, наши шафера. Племянниц моих — подростков — не взяли, несмотря на их мольбы, потому что их родители боялись для них такого примера романтической любви.
В Твери мы переночевали в гостинице, а на другой день рано утром отправились — я с сестрой в коляске, другие на тарантасах — в деревенскую церковь в семи верстах от города. Там очень быстро, при запертых дверях и без лишних свидетелей, священник нас обвенчал. Все были взволнованы, опасаясь, что московский священник мог нас проследить и помешать венчанию.
Из церкви мы возвращались успокоенные. Пообедали в гостинице очень весело; произносили шутливые тосты; пили за каждого шафера отдельно, и так как они были очень разные по характерам и своим направлениям, то для каждого я заказывала какую-нибудь подходящую арию на механическом органе. Для В. Ф. Джунковского — «Боже, царя храни», для В. Д. Протопопова — «Марсельезу», для А. Н. Ильина — «Комаринскую», для С. В. Сабашникова — «Есть на Волге утес…», для брата Миши — арию из его любимого Вагнера.
Затем все проводили нас с Бальмонтом на поезд в Петербург, а сами вернулись в Москву.
Когда Бальмонт перед отъездом прощался с моей матерью, которую он очень чтил, он выразил сожаление, что причинил ей невольно столько огорчений. Суровость моей матери не смягчилась. Она сказала, чтобы он не рассчитывал на мое приданое, что она будет давать мне две-три тысячи в год, чтобы я не нуждалась, но это и все. Других средств у меня нет. (Мы, сестры Андреевы, славились в Москве как очень богатые невесты.)
Бальмонт со своей всегдашней искренностью сказал, что очень рад за меня, что его смущало, что после моей жизни дома его заработок окажется слишком скудным и мне бы пришлось терпеть лишения.
Матери понравилась простота, с которой он это сказал. Может быть, она ожидала, что Бальмонт будет говорить о «рае с милым в шалаше». Вообще и раньше, когда Бальмонт бывал у нас еще со своей женой, он нравился ей своей скромностью и прямотой. Мне это было приятно, так как моя мать была строга к людям и никогда не ошибалась в оценке их.
Когда одна наша родственница, угадывая, что мой брак с Бальмонтом не по душе моей матери, и желая подольститься к ней, сказала, что «Бальмонт ужасный человек, что, говорят, он бил свою первую жену», моя мать очень спокойно ответила: «Ну, это не страшно, Катя сумеет с ним справиться, если до этого дойдет».
После свадьбы мы из Петербурга прямо поехали в Биарриц. Я знала это место из своего первого путешествия за границу и непременно хотела показать его Бальмонту. Он был в таком же восхищении от океана, как и я, и находил, даже после своего кругосветного плавания, что это самое красивое в мире побережье.
Бальмонт пишет матери 7/19 октября 1896 года о Биаррице: «Сегодня был удивительно красивый день, солнце не только грело, а и жило… Волны были матово-серебристые, и закат походил скорее на фантасмагорию. Что за красота видеть розовый океан, скалы, окутанные горным грозным туманом, и кровавую полосу на небе, прорезающую сквозь темные облака, зажегшиеся по краям палевой и желтой краской. Все это красиво, но еще лучше будет, когда все это, много времени спустя [121], увидишь в душе своей как сон, под свист северной вьюги, родной и печальной, говорящей о чем-то таком грустном, таком задушевном, что об этом нельзя говорить словами…»
Но наш медовый месяц там был не очень приятен. Мы оба болели после волнений и нервного напряжения последних месяцев. У Бальмонта сделались мучительные фурункулы на сгибе локтей, у меня — желчные колики. Я не выносила вида крови и ран и не могла делать ему перевязки. К счастью, мы жили в Биаррице у моего большого друга, Н. В. Евреиновой, в большой семье, где нас очень ласково приняли и ухаживали за нами обоими.
Бальмонт немедленно заинтересовался баскским и испанским языками и через неделю свободно читал испанские газеты.
Оправившись немного от нашего нездоровья, мы поехали в Мадрид, но были оба еще так слабы, что плохо воспринимали сказочные красоты дороги: St. — Jean-de-Luz, Fond Arabie, St.-Sebastian.
В Мадриде пробыли недолго. Были на бое быков, и оба получили потрясающее впечатление от этого дикого и великолепного зрелища. Бальмонт сейчас же стал читать книги по торомахии{70} по-испански, я — по-французски. Нам посчастливилось купить два альбома гравюр Гойи, сделанных с его досок, по баснословно дешевой цене — по сто песет альбом: «Los Caprichios» и «Los desastros de la guerra» [122].
