Катя милая, я только что говорил с Нюшей, которая читала мне твое письмо к Александре Васильевне{132}. Мне жаль, что ты написала это письмо до категорического разговора со мною на эту тему, столь близкую нам всем. Я прошу Нюшу письмо это пока задержать и высказываю тебе следующие мысли. Ты воспринимаешь все в своей отделенности слишком болезненно и мрачно. Я считаю, что то положение, которое сейчас создалось в России и на всем земном шаре, продолжаться не может и в самые ближайшие сроки должно вылиться в совсем иную форму. В марте и апреле, самое позднее в мае, или англичане, американцы, французы и, вероятно, японцы побьют немцев, или наоборот, и мир будет заключен. Я полагаю, что побитыми будут немцы. И в том, и в другом случае русские, хотят они этого или не хотят, будут еще раз втянуты в вихрь войны, и их международное положение совершенно изменится, хочу думать — к лучшему. Изменится вполне и наше внутреннее положение — начнется правильная, в каком-либо смысле правильная, жизнь, возможность работы, заработка и прочее. Нам нужно скрепиться и перетерпеть еще временное обострение положения, голод, полное расстройство всех условий жизни, красный дым и красный ужас, которые придут в начале весны. За этим будет поворот к отрезвлению. Как только установятся хоть малые основы нового нашего бытия, мы сможем, и мы должны уехать из России, и единственное достойное для нас — меня, тебя, всех наших близких — место на земном шаре — это Париж. Я не хочу жить в России и не хочу жить, например, в Японии, куда я мог бы уехать хоть сейчас. Мы все хотим Парижа и будем там. Прекращать наш очаг там — безумие. Все переменится очень скоро. А раз мы, русские, волей исторических обстоятельств сможем невольно оказать две-три услуги Франции, и отношение к русским в Париже опять станет сносным. Если бы мы и думали прекращать наш теперешний, уже готовый и для нас душевно дорогой приют, в данную минуту все равно было бы бессмысленно это делать. Наш курс равняется нулю. Он так плох, что должен измениться и может измениться только в лучшую сторону, в худшую сторону он уже меняться не может. Итак, подождем. Как только можно будет печататься и выступать — а ведь это придет, не может не придти, — я смогу в самое короткое время заработать много денег, несколько десятков тысяч рублей, и наш нарастающий квартирный долг, столь ничтожный, берусь погасить без затруднений.
Верь лучшему, а не худшему. И еще подождем.
Милая, вчера твое письмо пришло от 20 и 22 января. Я мало писал тебе последние дни, ты знаешь почему. История с Колей врезалась клином в мою жизнь, и без того трудную. Пребывание его в Машковом переулке, конечно, оказало немедленно дьяволическое влияние на Миррочку и крайне гнетущее на Елену. Бедная девчонка, совсем было ставшая разумной, хорошей и сознательной, опять капризничает и плохо спит и безобразничает. Мне так жаль ее. Она настолько очаровательна и умна, что сама понимает все выпуклое уродство своих выходок, но, конечно, ей трудно с ее огненностью удерживаться от вспышек. А Елена почти вовсе не спит, исхудала, истерзалась. Хорошо, что я в общем спокоен. Иначе из этого всего получился бы настоящий ад. Елена больше всего терзается именно тем, что она почти совсем не может уделить времени Миррочке, и с уроками проходит те же дантовские пытки, что и ты с уроками Ниники. Тождество поразительное. Миррочка все же учится французскому языку, диктанту, литературе, немного арифметике и много-много читает. Сказки, путешествия, стихи, повести, романы. Чего только она не читала, и тщетно с ней бороться. Неподходящую литературу приходится держать под замком. Ее ум меня поражает. Ее удалишь из комнаты и заставишь играть, ведешь сложный разговор с собеседником, она слышит кое-что краешком своего маленького уха и потом выскажет свое рассуждение, гораздо более тонкое и свежее, чем мысли старших. Она ласкова, нежна, вкрадчива и просто опьянительна своим детским очарованием. Верно, моя мама была такая.
Между прочим, она так волшебно читает мои стихи «Алый Изумруд», «Зверь-цветок», «Я не планета», «Острие», что я хотел бы так их читать. Бабушку она очень любила, заступалась за нее всегда и не может без слез входить в ее комнату. К смерти и похоронам ее, так же как летом к смерти Тамар Канчели, она отнеслась просветленно и глубоко, как взрослая. Таня, видевшая ее, дивилась на выражение ее лица. Она вспыльчива, но совершенно незлобива и незлопамятна. Ах, я перестану ее хвалить и только скажу, что ты очень ее полюбила бы, если бы часто ее видела, но именно ты, быть может, могла бы воспитать ее, а никак не Елена, которая слишком мягка с ней.
Коля умственно совершенно оправился, но он нервно надорван и переутомлен. Верно, на этой неделе он поедет в Иваново-Вознесенск к Дементьевым и там будет отдыхать месяца полтора, потом вернется, место в кооперации за ним сохранят. Мне тягостно, что я чувствую полное отчуждение от него. Все, что он делает и говорит, мне не нравится. Мы в корне разные люди.
