Нам так нравилось играть в саду около наших домов, что мы очень неохотно шли гулять, да и прогулки с гувернантками в Петровском парке были очень скучны. Всегда по тем же аллеям до Петровского замка. Если шли дальше, то мимо Петровского театра до пруда, где нас трудно было оторвать от созерцания лодок и катающихся в них. Я не могла утерпеть и, когда в будни не было публики, а главное, не видно сторожа, влезала в одну самую красивую, белую с голубым «Чайку» и, счастливая, качалась в ней. Лодки были привязаны цепью к столбу. Я раскачивала лодку, слушая, как под ней плескается вода, воображала, что еду по морю в бурю, побеждая все опасности. «Tu vas te noyer!» [41] — кричала с берега наша француженка. Тогда я уж совсем приходила в азарт и раскачивала лодку сильнее. «Pas de crainte, je tiens ferme» [42],— кричала я голосом опытного капитана. «Viens, ou nous rentrons sans toi» [43]. Моя смелость моментально оставляла меня, я покидала свой корабль и плелась с братьями домой той же дорогой, теми же аллеями, мимо тех же дач (Кун, Нарышкиных, Левинсон…).
На этих прогулках наша мадам Дерли, конечно, требовала, чтобы мы между собой говорили по-французски. Чтобы как-нибудь разогнать эту скучищу, я придумала говорить что-нибудь удивительное, чтобы поразить встречных гуляющих. И вот мы с братом Мишей — я всегда ходила с ним за руку, — выбрав гуляющих, которые, по нашему разумению, понимают по-французски, начинали заранее приготовленный диалог: «Alors, tu as été à Rome, tu as vu le Pape? Mais oui, — отвечала я, — j’ai baisé la pantoufle de Sa Saintété» [44]. (Нам только что наша мадам Дерли рассказала об этом обычае у католиков.) Или другой диалог: «Alors, tu l’as tué?» [45] и Миша отвечал: «Mais oui, je l’ai assommé avec une massue et il est tombé raide mort»[46], но у Миши эти последние страшные слова: «…il est tombé raide mort» выходили очень слабо, слабы были и голос, и жест, который он делал своей тоненькой ручкой. И мы поменялись. Он говорил: «J’ai baisé la pantoufle de Sa Saintété», a я: «Il est tombé raide mort», при словах «je l’ai assommé» [47] поднимала руку и опускала ее, как когда рубят дрова. Приготовлений было много. Самое трудное при исполнении — вовремя начать диалог: за шаг, за два до встречи с человеком. На репетициях выходило хорошо, мы говорили громко, с выражением и делали жест. Но когда наступал самый момент, мне кажется, мы бормотали себе что-то под нос и ускоряли шаги. Во всяком случае, нам никого ни разу не удалось поразить тем, что такой маленький мальчик был в Риме и целовал туфлю его святейшества или что я, девочка, убила наповал человека. Может быть, вдруг пришло мне раз в голову, они, эти встречные, все-таки не понимали по-французски? «Давай скажем что-нибудь такое удивительное по-русски», — предложила я Мише. «По-русски? Не поверят, — уверенно сказал брат, — и что можно сказать такое по-русски?» Я усиленно стала думать. «Ну, например… например, ты скажешь: я скакал на аглицкой кобыле». Миша покачал головой: «Этому уж никто не поверит». — «Да почему? У папаши была же аглицкая кобыла…» — «Да, но я такой маленький, что даже на пони не могу ездить, сказал Троша». — «Троша ничего не понимает в скачках». Я предложила еще несколько фраз, но Миша все браковал, и мне тоже стало казаться, что по-русски как-то еще труднее удивить…
Все наши французские гувернантки не любили далеко ходить гулять и вертелись поблизости нашей дачи по главному проспекту, по боковым его аллеям. Но вот с Анной Петровной мы совершали большие прогулки и в лес, и в поле. Большой лес от нас был совсем недалеко. Он начинался сейчас же за Ходынским полем. Опушка его была изрыта траншеями — там мы любили играть, прятаться друг от друга — около них лес был истоптан и загажен солдатами. Но стоило хоть немного углубиться в него, как начинался густой смешанный — частью сосновый — лес, в нем чаща, через нее мы с трудом пробирались, собирая землянику, малину, которая росла там в большом количестве. Каждый из нас, детей, без большого усилия приносил два-три стакана ягод в своей корзиночке. Осенью в этом лесу водились волки, и нам туда не позволяли ходить уже в сентябре. Другой лес, подальше от нас, через поселок Зыково, тянулся на четыре версты к Петровско-Разумовскому. Мы гуляли в детстве в начале его, потом, когда подросли, ходили все дальше и дальше, а потом, как старшие сестры, устраивали пикники с чаепитием в лесу. Выходили в семь часов утра, возвращались к вечеру и приносили с собой огромные пуки цветов, соревнуясь, кто больше принесет и кто лучше составит букет. Мать выбирала лучший, чтобы отвезти на могилу отца.
