Когда я решительно встала, чтобы вернуться домой, я увидела его. Он шел быстро, рассматривая что-то в руке. Это были часы. Он показывал мне их. Он опоздал на пять минут. «Надеюсь, я не заставил вас ждать». — «Нет, да, нет, я не смотрела на часы». Я была так счастлива, все горькие слова, которые я собиралась сказать, мгновенно вылетели у меня из головы. «Какое чудное утро, — говорил он, осматриваясь кругом, — как хороши эти лесные дали за рекой, я так люблю их, а вы?» — «Да, но у нас мало времени, а мне так много надо вам сказать», — начала я смущенно. «Да, вы что-то хотели мне сказать? Что это?» — и он продолжал мечтательно смотреть на реку. Я решительно не знала, что сказать, я приготовилась к тому, что он первый заговорит. «Мы так давно не виделись, — начала я запинаясь, — с тех самых пор, как вы уехали из Москвы…» — «Да, — спокойно сказал Федя, — больше года… А что вы хотели мне сказать?» Но я уже оправилась и старалась говорить спокойно, как он. «Я хотела вас спросить о том кружке… о Степане, Тосе». И так как он молчал, я продолжала: «Ваша сестра Нина сказала мне…» — «Нина больше меня обо всем знает, я совершенно потерял их из виду. А вы ими почему интересуетесь?» Я растерялась. «Как почему? Я же хочу идти в народ. Хочу стать деревенской учительницей и думала, что вы мне поможете. Вы же говорили, что это единственный способ помогать народу…» Все это я только что придумала, чтобы объяснить ему мое настойчивое желание свидания с ним. Теперь я чувствовала под собой почву. «Нет, теперь я совсем этого не думаю, — произнес медленно Федя, ко мне поворачиваясь и внимательно вглядываясь в меня, как будто он только что меня увидел. — Это дело совсем не для вас, вы еще слишком молоды». — «А вы?» — «И я, нам нужно учиться, узнать жизнь, а потом уж решать наши пути. А что мы теперь сделаем? Я — недоучившийся гимназист, вы — сельская учительница? Попадем в тюрьму или в Сибирь, и больше ничего». — «Вы не так говорили в прошлом году», — негодующе перебила я его. «Да, а через год, надеюсь, я не буду говорить, что сейчас говорю, надеюсь развиваться и двигаться вперед, а не стоять на одной точке, как эти тупицы народовольцы». Ясно, он не хочет говорить об этом. Тогда я переменила разговор: «Вот Нина тоже находит, что мне рано решать свое будущее». — «Ну вот видите», — рассеянно заметил Федя. Разговор падал, я сделала еще усилие, чтобы поддержать его. «Знаете, Нине очень тяжело живется. Отношения ее с Барановскими все хуже». — «Да, — хмурясь, сказал Федя, — ей надо уехать из семьи, вот как я. Меня это прямо спасло. Издали на все смотришь не так трагично». — «Нине уехать из Москвы! — в ужасе воскликнула я, сразу выходя из роли героини на свидании, — это невозможно. И куда ей ехать?» Я еле сдерживала свое волнение. «Да хотя бы в Петербург, — спокойно продолжал Федя. — Мы бы поселились вместе. Она могла бы поступить на курсы. Да, об этом надо подумать, а вы поговорите с ней… Это отличная мысль». — «Но она не оставит сестру, братьев», — в отчаянии возражала я. «Почему нет, на время».
«Федя, Федя!» — кричали мои братья, спускаясь к нам по горке с полотенцами на плече. Федя тотчас же весело откликнулся. «Он не хочет со мной говорить, — с раздражением подумала я. — И не надо!» Но как печально мне было, что кончилось свидание, о котором я столько мечтала. Федя пошел к братьям навстречу. «А, вот вы где, заговорщики, — издали кричал Миша. — Ну что, решили судьбу мира?» Он весело смеялся, и Федя вторил ему.
В тот же день Федя уехал, простившись со мной, как со всеми: весело и равнодушно. Ни одного слова, ни одного взгляда не обратил он ко мне лично, ко мне одной. Скажу ли я это Нине? Нет, не скажу. А то она вдруг разлюбит меня за это. Пусть лучше думает, что Федя любит меня и я его. И я горько заплакала.
