Многому я научился у Феппля в продолжении шестинедельного моего пребывания в Мюнхене и понял, что лабораторные занятия приносят студентам пользу лишь тогда, когда они ведутся опытным преподавателем, который непрерывно во время опыта дает объяснения и обращает внимание студентов на различные стороны явления. Лаборатория должна научить студента наблюдать и первые опыты должны вестись под непосредственным руководством. Простой опыт испытания на растяжение стального образца должен сопровождаться двухчасовой лекцией с объяснениями всякого явления, сопровождающего разрыв. А если поклонник студенческой самостоятельности предоставит студентов самим себе, те произведут опыт на разрыв и получат все требуемые результаты в полчаса, но при этом мало чему научатся.
По окончании занятий в Мюнхене я поспешил в Париж. Хотел поспеть туда к 14‑му июля, чтобы увидеть, как французский народ празднует день взятия Бастилии. Празднества я нашел малоинтересными. Уличные развлечения оказались такого же типа, как наши ярмарочные или народные развлечения на масленице в Петербурге. Толпы студентов на бульваре С. -Мишель тоже ничего особенного не представляли.
В то время я еще продолжал интересоваться социалистическим движением и читал первые номера «Искры» с большим интересом. Это был важный момент в истории русской социал-демократической партии. Состоялся съезд партии в Лондоне, на котором произошел раскол на большевиков под лидерством Ленина и меньшевиков, среди которых наиболее выдающимся теоретиком был Плеханов. Большевики (с их заговорщическими методами) привлекли преимущественно молодежь, студентов и мало развитой класс представителей от рабочих. У меньшевиков оказались главным образом старые интеллигенты. Уже в то время все эти споры казались мне неинтересными и нежизненными. Казалось, что нужно только добыть политическую свободу, а все остальное образуется потом и социализм восторжествует когда‑то в отдаленном будущем.
В Париже отправился на кладбище Пэр Лашез, разыскал стену, у которой расстреливали коммунаров. Тогда все мои симпатии были на стороне революционеров. Я верил в рассказы социалистической прессы и представлял себе коммунаров, как каких‑то героев. Только позже узнал, что в социалистической прессе может быть больше лжи, чем во всякой другой, что к социалистическому движению пристает большое количество сомнительных людей и что среди коммунаров было немало преступников и грабителей.
Посетил я в то время Лувр, но музей меня мало заинтересовал. Побывал также в лаборатории Arts et Métiers. Там производились опыты с записыванием удлинений образца при ударе. Посещение лаборатории показало мне, что в области сопротивления материалов Франция далеко отстала от Германии и что у французов мне учиться нечему. Это убеждение у меня сохранилось навсегда и все последующее только подтверждало первоначальное впечатление.
В Париже на этот раз я был недолго и уже 20‑го или 21‑го июля мы отправились в Швейцарию. Помню, как приятен был свежий воздух и зелень Швейцарии после духоты и пыли Парижа. По дороге мы ночевали в маленьком городке Делемонт. До сих пор вижу яркое утро, горы Юра, завтрак на открытой терассе. Все это после Парижа казалось чудесным!
Погода в Швейцарии нам благоприятствовала и мы приятно прожили до середины августа в Гунтене на Тунском озере. Место чудесное! И до сегодняшнего дня живо воспоминание об этом чудном времени. Мы поселились в маленьком недорогом пансионе Амез Дроз. Хозяева — интеллигентные люди, зимой они учительствуют в местной школе, а летом держат пансионеров и обучают молодых англичанок французскому языку. По утрам я занимался ранее упомянутым переводом теории упругости Лова. Заканчивал его первый том. Изложение задачи Герца мне показалось неясным. Я ничего не знал о потенциале трехосного эллипсоида, а Лов говорил об этом, как о всем известном предмете. Конечно, книга Лова совсем неподходящая для начинающих и совсем не годится для инженеров. Я это тогда ясно понял и решил ограничиться переводом первого тома. Эта работа все же не была бесполезной. Научился понимать английские научные книги и увидел ясно, что для моей дальнейшей работы необходимо расширить мои познания в математике, особенно в области дифференциальных уравнений в частных производных. Этим я и занялся по возвращении домой.
Но продолжаю о жизни в Швейцарии. В одиннадцать часов утра я прекращал работу по переводу и мы шли на соседний холм, с которого хорошо было видно озеро. Тут была любимая скамейка, на которой мы обычно сидели и читали. Помню читали Плеханова о Чернышевском, читали и последние номера «Искры» — вещи, которыми теперь вряд ли кто интересуется, но тогда было другое время. Вопросами исторического материализма многие интересовались.
Летом 1904 г. шла Японская война. Мы, как и большинство русской молодежи, были пораженцами и радовались успехам японцев. Швейцарская молодежь, с которой мы встречались в пансионе, тоже была против русского царизма и кричала «Вив Куроки»! Царизм в то время не пользовался симпатиями на Западе.
