Подольская губерния черноземная, плодородная, тут растет прекрасная пшеница. По соседству с нашей хатой было великолепное имение Балашова с чудным парком и усадьбой. Хозяйство в имении хорошо налажено. А рядом живут крестьяне в самых примитивных условиях. Владелец нашей хаты видно был когда‑то зажиточным мужиком. У него под навесом еще стояли и повозки и земледельческие орудия, но ни лошадей, ни скота больше не было. Землю свою он сдавал в аренду. Прекрасный огород возле хаты страшно запущен, но благодаря плодородию почвы там среди сорных трав растут еще неплохие овощи. Жизнь этой семьи была самая примитивная. Порядка в ней не было никакого. Ни обеда, ни ужина часто совсем не готовили, брали кусок хлеба, а с огорода случайный огурец — вот и вся еда. Когда им попадали в руки деньги, и хозяин и его жена напивались до-пьяну. Они в деревне не были исключением. Я не раз видал по праздникам валявшихся на дороге в грязи пьяных мужиков и баб. Все это резко отличалось от того, что я видел в деревне во время моего детства. Деревня видимо разлагалась. Спокойствия не было. По соседству жил стражник. Он вероятно боялся за свою жизнь. По ночам он выходил из своей хаты с ружьем и стрелял в воздух, чтобы показать, что он бодрствует.
Правительство в то время готовило земельную реформу. Предполагалось выселить более зажиточных крестьян на хутора в расчете на то, что они составят консервативную часть населения, на которую правительство сможет опираться. Но малоземельные крестьяне от этой реформы не выигрывали. Это они впоследствии пострадали от большевистской революции и Сталинской коллективизации. Помню, под впечатлением деревни Подольской губернии я рисовал моим друзьям картину будущей русской революции. Предсказывал уничтожение помещичьих усадеб и истребление интеллигенции. Никто не принимал всерьез мои мрачные предсказания, но впоследствии действительность превзошла все мои пессимистические предположения.
Волнения, связанные с моим увольнением, усиленная работа по приготовлению к печати курса сопротивления материалов и неудобства деревенской жизни утомили меня. За лето мне не удалось сделать ничего нового. В Петербург я приехал в подавленном настроении. Нужно было искать квартиру для устройства семьи и в то же время было совсем неясно, каковы будут мои заработки. Главные занятия я нашел в Электротехническом Институте, где мне поручили читать курс сопротивления материалов. Взял также несколько часов занятий в Политехникуме. Занятия эти были по кинематике механизмов, а не по моей специальности и требовали утомительных поездок в Сосновку. Взял только для заработка и это меня угнетало. Неприятно было также попасть на положение начинающего преподавателя после независимого положения, которое я занимал в Киеве. Мне было тогда только 32 года, а казалось, под влиянием всех этих огорчений, что моя научная карьера уже закончилась и я не смогу вновь достигнуть лучшего независимого положения.
Я поселился на Аптекарском Острове против Электротехнического Института. Моим ближайшим соседом оказался физик Эренфест, с которым меня познакомил Иоффе. Эренфест по окончании Венского университета переселился в Гёттинген и там успешно работал по теоретической физике. Ему, как еврею, было трудно делать академическую карьеру в Германии и он решил отправиться в Россию, в Петербург, где после введения «Академической Свободы» заметно увеличился интерес к физике и группа молодых физиков во главе о Иоффе играла заметную роль в работах Русского Физического Общества. В эту группу вошел и Эренфест. Он был большой знаток новых течений в физике и прекрасный лектор. Его доклады всегда привлекали большое количество слушателей.
Получить профессуру или хотя бы преподавательское место ему не удалось. В то же время он видимо любил преподавать и объяснять и мы условились встречаться по утрам в ботаническом саду, где в это время обычно не было посетителей и где на чистой поверхности снега можно было выполнять палочкой нужные чертежи. Тут он мне прочел ряд лекций по новым тогда вопросам, таким, как теория относительности и теория квантов.
Весной 1912 года снег в ботаническом саду стаял, лекции прекратились, Эренфест получил профессуру и покинул навсегда Россию.
К концу 1911-1912 учебного года положение вещей значительно улучшилось, улучшилось и самочувствие. Я опять успешно занялся научной работой и кроме того сделал ряд докладов в обществе инженеров технологов. В Петербурге существовала большая промышленность, много заводов и на мои вечерние доклады явилось немало инженеров практиков. Меня заняли эти доклады и я тогда же подготовил и напечатал существенные части этих докладов под заглавием «Вопросы прочности в турбинах».
