В 1927 году мои отношения с Адлером обострились пуще прежнего. Два человека, встреченные в начале жизни, оказали на меня сильнейшее влияние не только как личности, но и как профессионалы: Рудольф Аллере и Освальд Шварц[36]. Аллерс предоставил мне возможность проводить эксперименты в возглавляемой им психофизиологической лаборатории, а Шварц, основатель психосоматического направления в медицине и медицинской антропологии, оказал мне честь и написал предисловие к книге, которую я готовил для издательства Hirzel, выпускавшего литературу по индивидуальной психологии. Однако этой книге не суждено было выйти в свет, потому что я тем временем покинул Общество индивидуальной психологии (краткое изложение основных идей этой погибшей в зародыше книги появилось в 1939 году в «Швейцарском еженедельном медицинском обозрении»). В предисловии Шварц заявил, что эта книга станет для истории психотерапии тем же, чем для философии — «Критика чистого разума» Канта. Он и вправду в это верил.
В ту пору я окончательно пересмотрел свои взгляды на психологию. Меня основательно встряхнул Макс Шелер[37], чью книгу «Формализм в этике»[38] я носил при себе, точно Библию. Настала пора критически разобраться с психологизмом. Я пригласил мудрейшего среди адлерианцев «богемца» Александра Нойера на дискуссию в литературное кафе «Херренхоф». Он поставил мне в заслугу вычисленную из ряда моих рукописей попытку разгадать, опережая исследования Макса Планка, тайну свободной воли и, опережая основателей гештальтпсихологии, выяснить приоритеты формы и содержания[39]. Однако затем он принялся разносить меня за «духовную измену» — ее он также обнаружил в моих рукописях. Это меня задело. Я не желал и впредь довольствоваться компромиссами.
В том же 1927 году наступил день, когда Аллерс и Шварц публично объявили о выходе из Общества индивидуальной психологии (уведомление они подали раньше) и объяснили причины разрыва. Заседание проходило в большом зале Гистологического института при Венском университете. В заднем ряду угнездилась парочка фрейдистов, которые злорадно наблюдали за спектаклем: Адлера постигла та же участь, как раньше — Фрейда, когда Адлер покинул Венское психоаналитическое общество. Вновь «раскол». И тем чувствительнее для Адлера, что среди свидетелей затесались психоаналитики.
Адлере и Шварц закончили свою речь, воздух от напряжения так и звенел. Как отреагирует Адлер? Мы ждали его слов, однако напрасно: вопреки обыкновению в тот раз он так и не выступил. Мучительно протекала минута за минутой. Я сидел поблизости от Адлера в первом ряду, между нами — его ученица, тоже, как ему было известно, пришедшая к разладу с его теорией. И вдруг он обратился к ней и ко мне, подначивая: «Что ж вы, храбрецы?» То есть он требовал от нас взять слово и честно высказать свою позицию.
Не оставалось другого пути, кроме как выйти перед всеми и бросить им вызов: удалось ли индивидуальной психологии в самом деле подняться над психологизмом? И я допустил существенный промах: я перед «врагами», психоаналитиками, назвал Шварца своим учителем, выразив ему столь глубокое признание. И тут уж вряд ли могли меня спасти уверения, что я не вижу причины расставаться с Обществом индивидуальной психологии, поскольку это направление вполне способно собственными силами преодолеть психологизм. Тщетны оказались все мои усилия посредничать между Аллерсом, Шварцем и Адлером.
Адлер с того дня больше ни словом со мной не обмолвился и даже перестал здороваться, когда я, как прежде из вечера в вечер, входил в кафе «Зиллер» и приближался к столику, за которым он проводил заседания. Так и не простил, что я не пожелал безоговорочно во всем ему следовать.
Вновь и вновь он давал мне понять, что пора выйти из основанного им общества, хотя я и прежде, и тогда не видел на то ни малейшей причины. Тем не менее два месяца спустя я формально разорвал связь с этим объединением.
Нелегко дался мне этот «исход». На протяжении года я занимался изданием журнала по индивидуальной психологии, «Человек в повседневности», и теперь, разумеется, выпуск журнала прекратился. И в целом я лишился прежней компании. Лишь немногие индивидуальные психологи сохранили со мной если не научные, то хотя бы человеческие отношения. Хотелось бы с благодарностью упомянуть в этой связи так рано покинувшего нас Эрвина Вексберга[40], Рудольфа Дрейкурса[41] и дочь Альфреда Адлера, Александру.
По крайней мере с тех пор никто не мог бы меня попрекать, будто моя логотерапия — «всего лишь извод адлерианской психологии» и я, мол, не вправе выдавать ее за самостоятельное направление исследований и давать ей особое название. На подобные упреки я всегда могу ответить: кто более всех вправе судить, принадлежит ли логотерапия к общему направлению индивидуальной психологии или выходит за ее рамки, если не сам Адлер? Адлер же настоял, чтобы я вышел из Общества индивидуальной психологии.
