…А город за каменными стенами монастыря Кийомижзти—Кийомитсудеро Дефо, где развёрнут был лазарет Розенберга, жил непонятной пока но, видимо, навсегда установленной и охраняемой духом императора Каму сказочной жизнью… Чуть пришедшие в себя, начинающие свыкаться со своим странным положением никем не охраняемых, — да и опекаемых только лишь символически, — коллеги мамы сдирали с себя больничные халаты. Отмывались от крови и гноя. Надевали — мужчины — доставаемые из баулов и вещмешков и вывешенные на плечики русские мундиры. Женщины из лубяных коробов — отглаженные платья и обязательные белые косынки с красным крестом. И, однажды, поздними вечерами, стали робко, сперва с оглядкою, выходить из помещений лазарета. Потом за высокие стены монастыря. И приглядывались настороженно к загадочной Японии. Изучая её и выходя всё дальше и дальше за условные границы Русской территории в раскинувшие вокруг и как бы ожидавшие их Дворцовые парки… — Не мыслимые, верно, — как рассказывал они позднее Стаси Фанни, — без старинных храмов и пагод… Как вот здесь вот у подножий Кинугаса–яма — Кинка Кудзи и Гинка Кудзи — Золотого и Серебяряного павильонов Дворца…
В комнатку Стаси Фанни, — где в стеклянной вазочке на столике постоянно стояла веточка Сакуры — знаком скорби у успокоения (приносила её японка–санитарка), — приходили старики-Розенберги с девочками Наташей и Оленькою. Они поднимали с постели Стаси Фанни. — у неё от суточных стояний у операционных столов и, верно, от перенасыщенного влагой холодного воздуха опухали ноги и очень болело, саднило сердце, — поднимали и вели в парк. К древнему Рокуондзи — ажурному, сказочной, не земно совершенно, красоты и нежности трёхъярусному павильону, о котором говорили все, что это шедевр искусства, что это высший образец японской национальной архитектуры… Потом, дома, в комнатке с Сокурою, через тонкие, — из полу прозрачной…и… не прозрачные — то ли бумаги то ли сгустившейся водяной плёнки–завесы… Вася, — перегородки мама слышала, как милые ей, добрые, добросердечные и бесконечно чуткие к чужой боли и чужому горю коллеги её рассуждали о только что виденном в Дворцовом парке, вспоминали: — …уточнённые линии приподнятых слегка углов шатровой кровли… поразительную соразмерность составных частей непередаваемо… прекрасного ансамбля…необыкновенную его лёгкость… воздушную его невесомость… Мама думала: — Как можно?! Как можно?!…
…А перед глазами, перед мыслимым взором лежащие в её палатах люди, которым не дожить до утра… Ещё она видела уложенных рядышком — на сдвинутых топчанах — двух солдат–близнецов… Русского солдата. И японского. У них всё трагически было одинаково: один и тот же год рождения, одни и те же глаза евангельских мучеников, одинаково совсем…оторванные снарядами руки и ноги, — ТАМ ЕЩЁ оторванные, у чужого им китайского города Порт Артура, до судьбы которого им обоим никакого дела не было и быть было не должно…
Глубокой предутренней ночью, когда успокаиваются на час даже тяжело раненые и из жизни уходят умирающие, внезапно появившийся незнакомый японский офицер–врач, поклонившись низко и сделав грустную улыбку, сказал вежливо дежурившей по госпиталю Стаси Фанни:
— Я приношу глубокие извинения…мадам. Очень глубокие извинения… мадам… Господина уважаемого профессора Розенберга следует не медля предупредить… Я приношу глубокие извинения, мадам… Очень глубокие извинения… Мадам…: но в Манчьжурии императорскую Русскую Армию имела честь разбить императорская Японская Армия… Я приношу глубокие извинения, мадам… Японское командование опечалено… и вместе с очень глубокими извинениями любезно просит передать господину уважаемому профессору Розенбергу необходимость очень, очень срочно подготовить четыре новых операционных блока из прибывшего со мной и с партией раненых оборудования и палаток… Приношу ещё раз очень глубокие извинения, мадам… Но много раненых, мадам…
Обращение Офицера–победителя у себя дома — в сущности, к пленённой медсестре разгромленной вражеской армии…
Произнеся эту тираду, офицер снял улыбку, выпрямился, сразу став серьёзным, очень уставшим человеком — врачём, которого впоследствии узнали искусным полевым хирургом…
Это случилось в самом конце февраля 1905 года — жесточайшее поражение Русской Армии под Мукденом. Тяжелейшее в той злосчастной войне. И, предполагалось тогда, последнее и окончательное даже… Окончательное, конечно же, не для тысяч раненых и изувеченных, не для близких их в бесконечно далёкой России. Да и здесь, на Японских ближних островах. Нет! Сражение и поражение под Мукденом в позорной Дальневосточной войне последим не было. Судьба уготовила России ещё один удар, ещё одну реку крови, переполнившую, наконец, чашу терпения куда как терпеливого народа — пресекшую Дурную медлительность русскую… —
