Когда мы с Машей впервые оказались у него дома, мы были просто поражены этими коллекциями, их богатством и значимостью для русской культуры. Здесь были редкие издания эмигрантских поэтов. Общение с представителями белой эмиграцией совершенно преобразило Рене – он стал её адептом, фанатом, и кроме того, он очень сочувствовал их, в общем-то, нелёгкому, а иногда просто бедственному положению. Дело в том, что после войны во Франции стали преобладать левые настроения, особенно среди интеллигенции. Во-первых, на коне оказалась компартия Франции; она была представлена в университетах значительной силой, и довольно известные профессора-слависты ездили в Москву, где им предоставляли объёмный материал по русской культуре, поэтому они, так сказать, блистали в парижских университетах. А на эмигрантскую литературу вообще не обращали внимания, считая её литературой прошлого, литературой упаднической, литературой как бы исчезающей. Всё внимание этих левых профессоров-коммунистов было сосредоточено на советской литературе. Но русская классика – это само собой, она вошла в мировую литературу и представляла собой великий облик России. Это было неприкосновенно, и в Париже были блестящие специалисты по русской классической литературе, например, Жак Котто – известный достоевед Франции. Но отношение к эмигрантской литературе было совсем другое, чем к великой русской классике и к советской литературе, которая по политическим причинам считалась достойной изучения. А Рене как раз пропагандировал эмигрантскую литературу, и он глубоко проникся жизнью русских эмигрантов и духом дореволюционной России, её величием, её красотой, её достижениями. И ему было обидно и непонятно такое отношение к эмигрантской литературе.
Надо сказать, что основная масса французской интеллигенции была левого толка, в духе гошизма. Другими словами, Сартр и иже с ним являлись основой интеллектуальной жизни Франции. Но при всём этом Рене впоследствии удалось посодействовать моему трудоустройству в этот институт.
Одной из прелестей парижской жизни являются кафе, это общеизвестно. Но когда погружаешься в этот мир всем своим существом, это, надо сказать, что-то… Парижские кафе необычайно уютны и атмосферны; вас не оставляет ощущение, что вы перенеслись в начало XX века или даже в конец девятнадцатого. Здесь можно отключиться от всех бедствий бытовой жизни, выпить чашечку кофе, бокал вина, послушать музыку, поговорить с хорошими людьми. Это «вечерняя» сторона. Другая сторона «дневная» – свой день француз начинает с того, что заходит опять же в кафе, выпивает 2–3 чашки кофе, некрепкого, для тонуса, и потом отправляется на работу. Таким образом, жизнь в кафе продолжается 24 часа, в разных её формах. Мы, конечно, тоже приобщились к культуре кафе, и нас особенно радовало, что это было не чем-то из ряда вон выходящим – это была такая красивая повседневность.
Истинным хозяином русской парижской жизни в эмигрантской среде был Алексей Хвостенко. В каком смысле «хозяином» – он, приехавший из Москвы и живший когда-то в Санкт-Петербурге, не подчинился никакой осознанной необходимости, он жил как в богеме, совершенно не считаясь с тем, что происходит. Есть ли у него деньги, нет их, – он жил, как поэт. Он был и художник, и скульптор, и музыкант, писал пьесы, стихи, песни. Мы были друзьями и часто встречались – и у него, и у нас, и в бесчисленных кафешках. Это был человек полёта нежного, слегка мистического и совершенно бескорыстного. Общаться с ним было одно удовольствие. Потом, когда осуществился прорыв и началась перестройка, ребята-рокеры из Москвы и Питера просто обожали его. Они ночевали у него на квартире, и там стоял дым коромыслом, всё кружилось… Он пил очень много, но по-французски, то есть никогда не напивался, а всегда был в лёгком отключении. А если и в нелёгком, то всё же не до конца. Поэтому он всегда жил, не теряя себя. И так же, кстати, он жил в Москве и в Питере – подчиняясь исключительно своей интуиции, зову своей поэзии, как будто быта и обыденной жизни с её заботами просто не существует. Он работал во Франции даже маляром. Маше он по этому поводу сказал:
– А что ещё делать поэту в Париже?
